Его словно ударили кулаком под дых — настолько сильным был прилив накативших на него чувств. Гордость… Решимость… Благодарность… Печаль… Старик мертв. Да здравствует старик!
— На столько дней, — продолжил он, — сколько потребуется, чтобы там, наверху, рассеялась самая грязная радиоактивность.
— И что потом? — спросила Нора.
Она чувствовала себя не просто выдохшейся. Она выдохлась так, как не выдыхался еще ни один человек. Этот разговор ее доконал. Да что там разговор — ее все доконало. Вот только этому «всему» не было ни конца ни края. Деваться им некуда, а деваться надо, надо, надо, разве что в тот новый ад, который воцарился на земле.
— Сетракяна больше нет, — прошептала Нора. — Он мертв. Или с ним случилось кое-что похуже. Над нами — катастрофа, всесожжение, холокост. Вампиры выиграли. Стригои победили. Это конец. Конец всему.
Никто не произнес ни звука. В длинном тоннеле безмолвно висел тяжелый недвижный воздух.
Фет снял с плеча сумку. Открыв ее, он стал перебирать содержимое своими перепачканными руками, пока не нашел то, что искал, — книгу в серебряном переплете.
— Может быть, и так, — сказал он. — А может, и нет.
Эф забрал один из мощных фонарей Гуса и снова отправился бродить по тоннелям в одиночку, на свой страх и риск, пытаясь пройти до конца каждый вампирский след, который он находил, каждую вонючую тропу стригойских выделений.
Ни одна из них не привела его к Заку. И все же он бродил и бродил, выкрикивая имя сына, — его голос гулко отдавался в тоннеле и возвращался эхом, которое звучало как насмешка. Он допил последние капли из фляжки, а затем запустил этот сосуд из крепкого, толстого стекла в стену тоннеля, и дребезг осколков неожиданно показался ему богохульством.
А затем Эф нашел ингалятор Зака.
Он лежал возле рельса в совершенно заурядной секции тоннеля, которая никакими иными приметами не отличалась. К баллончику все еще была прикреплена этикетка: «Закари Гудуэдер, улица Келтон, Вудсайд, Нью-Йорк». Внезапно все эти слова словно бы заголосили — каждое прокричало о том, что потерял Эф: имя, улицу, район…
Они все потеряли это. А вещи, названия, имена — потеряли смысл.
Эф поднял ингалятор и выпрямился в полный рост. Он стоял в темной норе, прорытой людьми глубоко под землей. Эф сжал ингалятор с такой силой, что пластиковый корпус начал трещать.
Затем он одумался и ослабил хватку. Ты должен сохранить это, сказал себе Эф. Он прижал ингалятор к сердцу, выключил фонарь и замер в полнейшей темноте, трясясь от бессильной ярости.
Мир потерял солнце. Эфраим Гудуэдер потерял сына.
Эф начал готовиться к худшему.
Он вернется к остальным. Он вычистит сошедший с рельсов поезд, будет нести вместе со всеми вахту, и будет ждать.
Но если все остальные будут ожидать, когда воздух над поверхностью хоть немного расчистится, то Эф станет ожидать кое-что другое.
Он будет ждать, когда Зак вернется к нему в виде вампира.
Эф уже усвоил урок. Он не проявит никакой снисходительности, как это было с Келли.
Однако самое худшее, что только мог вообразить себе Эф, — возвращение Зака-вампира по душу его собственного отца — вовсе не оказалось самым худшим.
Нет.
Самое худшее было то, что Зак так и не пришел.
Самым худшим было постепенное осознание, что неусыпной бдительности Эфа не будет конца. И что его боль никогда не найдет выхода наружу.
Начался мрак вечной тьмы.
Авторы выражают благодарность доктору Илоне Жолнаи из Вавилонского отдела Университетского музея университета штата Пенсильвания за оказанную им помощь.
