...Штиллер пил вино - стакан в правой руке, давно погасшая сигарета в левой - и рассказывал про свою польку. Она не была красавицей, но импонировала ему еще и сегодня: удивительное здравомыслие и вместе с тем кипучий темперамент, примесь татарской крови, прирожденный боец, и при этом чувство юмора - редкое, как объяснил Штиллер, среди революционеров, интеллигентка и первая коммунистка в своей семье, добрая самаритянка, сама как бы неуязвимая для пуль, вдобавок невероятно способная к языкам переводчица с испанского, русского, французского, английского, итальянского, немецкого, - на всех языках она говорила все с тем же акцентом, но запас слов у нее был богатый, и грамматических ошибок она никогда не делала; ко всему еще отличная танцорка. - Вот какая была Аня, - оборвал свой рассказ Штиллер. - Меня она называла "мой немецкий мечтатель". - Судя по выражению его лица, это до сих пор еще было для него горькой пилюлей, так и не переваренной за десять лег. - Она любила тебя? - поинтересовалась Сибилла. Не только меня, - ответил Штиллер и вдруг встрепенулся: - А где же твой кофе? - Забыт, - рассмеялась Сибилла, - и все из-за ненависти к нашей Швейцарии. - Он рассыпался в извинениях. - Перестань, пожалуйста, - сказала она, - я вовсе не хочу кофе. - Вина ты тоже не пьешь, - сказал Штиллер, что же тебе предложить? - Историю о русской винтовке! - сказала она. Штиллер, опять занявшийся приготовлением кофе, пожал плечами. - Тут не о чем и рассказывать, - сказал он. - Винтовка была в полном порядке, надо было только выстрелить... - На сей раз последовал экскурс в область, недоступную Сибилле, Штиллер принялся столь же деловито, сколь и напрасно объяснять ей тактическое положение, она ровно ничего не поняла. - ...да, - прервал он свою лекцию, - остальное тебе ведь рассказал Штурценеггер! - Между тем было уже одиннадцать, и опять послышался привычный Сибилле бой. Она не могла понять, что именно удручает Штиллера в истории с винтовкой, но понимала, что он ей исповедуется и что эта исповедь ему необходима. - Я не могу понять... - наконец сказала она, но Штиллер сразу перебил ее: - Отчего я не выстрелил? - Сибилла совсем не это имела в виду. Он засмеялся: - Потому что, видишь ли, не винтовка - я сам дал осечку. Очень просто! Я не мужчина! Оттого, что не выстрелил тогда, на переправе в Тахо? - Я совершил предательство, - сказал он не терпящим возражений тоном, - тут не о чем и толковать. Я получил задание, сам его добивался. Получил приказ охранять переправу - ясный и точный приказ. И точка! Это не было моим личным делом, это было общее дело! Мое дело было - стрелять. Для этого я поехал в Испанию! Я предатель. Меня следовало поставить к стенке! - Я в таких вещах не разбираюсь, - заметила Сибилла, - а что сказала твоя полька?
Штиллер ответил не сразу: сперва рассказал, как надул комиссара, отрапортовав, что винтовка не в порядке. - Ты хочешь знать, что сказала Аня? - Он улыбался, разминал сигарету, покуда не выкрошился весь табак, пожал плечами. - Ничего. Лечила меня вплоть до самого отъезда. Она меня презирала. - Ты сказал, что она тебя любила. - Я совершил предательство! -упорствовал он. - Я не выдержал испытания! Любовью тут ничего не изменишь! - Сибилла не мешала Штиллеру говорить, повторять все то же, теми или другими словами. Он снова налил себе вина и выпил. - Ты никому не рассказывал об этом, даже жене? - Штиллер резко мотнул головой. - Почему же, почему ты не рассказал ей? Тебе было стыдно? - Он уклонился от прямого ответа: - Женщинам этого не понять! Я оказался трусом! - Бутылка была пуста, литровая бутылка кьянти; Штиллер не пьянел, вероятно, привык пить. Может быть, он пьет из-за этой истории на Тахо? Теперь Сибилла, конечно, не могла подойти и обнять его... Штиллер почувствовал бы себя непонятым, как и все мужчины, когда их порывам кто-то противопоставляет свои, казалось, он и так почуял, что Сибилла позволяет себе собственные суждения, и меланхолически повторял: - Я не выдержал испытания.
