сводилось уже не к тому, сможет ли он уплатить по счету, - все сводилось к проклятому пакету. Как разделаться с ним? Почему он до сих пор его не выбросил? Он попытался. Ничего нет проще, чем потерять сверток, думал Рольф. Все же в висках у него стучало, когда он приводил в исполнение свой разумный замысел. В толпе, остановившейся перед красным светом, он уронил сверток, перешел улицу и возомнил себя спасенным, как раз засвистел полицейский, и движение снова было перекрыто. Наконец-то у него свободные руки, какое облегчение! Он снова радовался жизни, как будто и с Сибиллой ничего не случилось. Рольф закурил сигарету, он не оглядывался, чтобы не видеть проклятого свертка, но что толку: молодая, бедно одетая, очень красивая женщина дернула его за рукав и возвратила пакет рассеянному прохожему. Рольф не посмел отрицать, что гнусный сверток грязной бумаги, перевязанный дешевой, ослабевшей уже бечевкой, которая вот-вот порвется, принадлежит ему. Неужто он обречен всю жизнь нести этот пакет с отрезом телесного цвета? За десять минут до отхода поезда растерянный Рольф, все еще с пакетом под мышкой, стоял на перроне. Пять минут до отхода... Капитуляцию (так Рольф назвал это) он откладывал до последнего мгновенья: двери вагона уже закрывались, когда он вскочил на подножку, поезд тронулся. До самого Милана Рольф простоял в коридоре, словно сидячие места предназначались не для обманутых мужей, не для тех, кто задолжал в трактире. Что скажет ему Сибилла? Конечно, он все еще переоценивал ее интерес к нему. После Милана в коридоре появился еще один пассажир - швейцарец, заговоривший с Рольфом дружески-фамильярно, как водится между земляками за границей, к счастью, граница вскоре осталась позади. После Кьяссо Рольф сидел в вагоне-ресторане, повернувшись лицом к окну, чтоб не попасться на глаза случайным знакомым, которые могли оказаться здесь. До него не доходило, что, неотрывно глядя в окно - даже когда поезд шел через туннель, - он неизбежно привлекает к себе внимание. Раскаленная фантазия человека, полного жалости к себе, рисовала ему райские картины прошлого, только прошлого, и все они были связаны с Сибиллой - без Сибиллы не было счастья, не было ни одного спокойного часа. Все остальное - ерунда, выеденного яйца не стоит! Нежданно-негаданно Сибилла стала единственным смыслом и содержанием его жизни, и вот теперь этот сокровенный смысл принадлежит какому-то чужому господину, похищен маскарадным Пьеро, или генуэзцем с черными, как вороново крыло, волосами, или молодым архитектором, или еще бог весть кем, похищен, и точка. Начиная с Гешенена в окно барабанил косой дождь. Рольф думал: лучше, чтобы Сибилла вообще ничего не заметила, его самообладание сломит ее. Стоило ему вспомнить бесстыдно-счастливое лицо Сибиллы, и Рольф понимал, что самообладание ему не изменит, ну да, ведь ее лицо тогда было не просто счастливым, нет, оно было чужим от счастья, было оскорбительно-насмешливо, дерзко и торжествовало над Рольфом; недостает только, чтобы он упрекал ее, он, Рольф, со своими теориями, она ведь просто расхохочется, ее насмешливое к нему отношение вырвется наружу. Выдержка - вот единственное, что ему оставалось, непреклонная выдержка без жалоб, без обвинений и упреков, выдержка, покуда эта женщина, женщина до мозга костей, не падет ниц перед ним. Решено, и вот уже показалось родимое озеро. Обдумывая свое будущее с этой женщиной до мозга костей, Рольф даже начал что-то насвистывать в вагоне-ресторане, но, услышав свой свист, осекся и стал торопить кельнера, как будто, расплатившись, он скорее окажется в Цюрихе. Л что, если будущего вообще не будет? Если Сибилла живет не у Рольфа, а у того, другого, - если Рольф останется в пустой квартире, один на один со своей выдержкой? Так он сидел, подъезжая к Цюриху и не отнимая руки от оконного стекла, все еще опасаясь, что кто-нибудь, дернув его за рукав, всучит ему отрез телесного цвета...
Сибилла (жена моего прокурора) вчера ночью родила девочку, весом без малого семь фунтов. Он невменяем от счастья. Я попросил его послать жене цветы от меня, деньги я рано или поздно ему верну. Наверно, он забудет.
Я продолжаю вести протокол.
