Как сказал Пётр Ивановичъ, любовь – это самая опасная вещь на земле и на небе. Самая красивая и самая опасная. А ещё она подчасъ идёт рука об руку со смертию, с курьёзомъ и, разумеется, неустанно сопровождаетъ молодую чету Штольманъ, коим и посвящает эти строки с глубоким почтением авторъ
========== Прологъ. События происходят через пару месяцев после дела о достойном наследнике. ==========
Санкт-Петербургъ
Дождь, на коий так щедра воспетая солнцем русской поэзии Северная Пальмира, печально барабанил в окна, заунывный вой ветра временами совпадал с безутешными рыданиями лежащей поперёк широкой кровати пышнотелой растрёпанной девицы, на коей из одеяния были лишь обшитые кружевом панталончики да тончайшего батиста нижняя рубашка. Вокруг кровати хлопотали старая, как злые языки уверяли, ещё Мамая поганого во младенчестве видевшая, нянька, тощая с глупым рябым лицом девка в простом платье и сбившейся набок наколке горничной и дородная дама, мать девицы, в дорогом, но начисто лишённом вкуса туалете. В кресле подле камина прикорнул седоволосый мужчина, хозяин дома, участвующий в царящей в комнате суете редким угуканьем да звучными зевками, ведь часы на каминной полке непреклонно показывали четверть первого ночи.
- Душечка, - восклицала маменька густым голосом, от коего печально звенела брошенная на столик кофейная чашка, - успокойся, не плачь, не рви нам с батюшкой сердец!
- Угы, - отозвался хозяин дома, в очередной раз с тоской посмотрев на часы и широко зевнув.
- Оставьте меня, - выкрикнула девица и заголосила пуще прежнего, уткнувшись лицом в подушку и дрыгая ногой.
- Душечка! – всплеснула руками маменька и змеёй зашипела на горничную. – Что стоишь, дура, оботри барышне лицо, али ослепла, не видишь, что у неё от слёз великих глазки заплывать стали?!
Девка потянулась было обтереть барышне лицо, да так негораздо, что перевернула фарфоровый расписанный крупными розами таз, выплеснув на молодую госпожу прохладную ароматическую воду. Барышня взвизгнула, точно попавший под нож поросёнок, подскочила на кровати, отвесила служанке звучную оплеуху и рявкнула:
- Что творишь, дура, смерти моей хочешь?! А и правда, скорей бы смертынька за мной пришла, нет больше мочи так му-у-у-учиться!!!
- Угу, - некстати откликнулся папенька, за что удостоился мощного шлепка по плечу от своей властной и вспыльчивой супруги.
- А-а-а-а, - самозабвенно голосила барышня, и на её вой откликнулся дворовый пёс Шарик, коего хозяину продал какой-то ушлый молодец под видом заграничного охотничьего кобелька.
- Цыц, - рыкнула доведённая до крайности маменька, да так, что даже часы на каминной полке замерли, стрелки испуганно подтянув. – Душечка, успокойся, поведай матушке, об чём сердынько печалится.
Барышня кулаками размазала по лицу слёзы, повернула к матушке покрасневшее заплывшее лицо с распухшим сизым носом и красными воистину поросячьими глазками и прохныкала:
- Ах, матушка, на бале нонеча поручик Иваницкий всё возле этой Глашки проклятой увивался, а на меня даже и смотреть не возжелал.
- Тьфу ты, прости Господи, я думала, что серьёзное, - в сердцах сплюнула матушка и рыкнула замершим у стеночки слугам. – Ну, что встали, кулёмы, уши развесили, али заняться нечем?! Пошли вон отсюда, никакой от вас пользы, вред сплошной. Да и Вы, Поликарп Петрович, шли бы почивать. Дела девичьи мужским разумением не осилить.
- И то правда, матушка, - засуетился хозяин дома, с кряхтением выбираясь из глубокого кресла, - ты-то Ульяшеньку лучше утешишь, мне с тобой не сравниться.
- Да где уж тебе, старому борову, - пробурчала чуть слышно женщина и тут же расплылась в притворной сладкой улыбке. – Ступай, голубь мой сизокрылый, я опосля приду.
Когда за супругом закрылась дверь, матушка присела к дочери на кровать, приобняла всё ещё всхлипывающую Ульяну за плечи и пытливо заглянула в глаза:
- Ну, а теперь всё обстоятельно сказывай да без утайки.
Барышня опять носом захлюпала и поведала маменьке, как пришёлся ей по сердцу бравый гусар поручик Иваницкий, роду старинного да известного, как на память легли ей очи его синие, стать его молодецкая, голос его звучный, а пуще того тридцать тысяч капиталу, коий он от тётки своей наследовал.
- Тридцать тысяч? – ахнула матушка и даже губами зачмокала. – Да, что и говорить, добрый молодец, красавец мужчина. И что же?
- А ничего, - скуксилась Ульяна, - он как на аменинах моих Глашку эту сухорёбрую увидел, так с тех пор на меня и смотреть не желает. Всё вокруг неё вертится, а что в ней хорошего-то? Только рожей и вышла, ни тела, ни стати, ни состояния приличного. Мамка одна воспитывает, батьки никто и не видывал, нагулянная, поди.
- Твоя правда, доченька, - женщина поцеловала дочь в красную круглую щёку, - ну да ты не печалься, беду твою поправить можно.
- Как?! – капризно скривила губы Ульяна. – Рази их теперь друг от друга оторвёшь, она его словно приворожила, ведьма сухорёбрая!
- А на любой приворот другой найти можно, посильнее, - маменька обняла дочку, зашелестела ласково, - есть у меня знакомица, она любое зелье сварить сможет. Я к ней приду, две скляницы возьму: одну для Глашки проклятущей, чтобы красу её свесть, а другую для гусара, дабы приворожить его к тебе, чтобы никого, кроме тебя, он и видеть не замог.
Ульяна притихла, носом шмыгнула:
