– Салям! – приветствовал я его и, помня законы степного гостеприимства, предложил разделить со мной трапезу, показал рукой на костёр и место рядом с собой.
– Салям! – ответил он глуховатым голосом, спешился, отпустил лошадь и уселся по другую сторону костра.
– Из Аксая? – спросил я. Посёлок был в километрах трёх отсюда, утром мы проезжали мимо него в машине. – Чабан?
– Я – штопальщик времени, – ответил он, глядя на меня ясными глазами и разламывая лепёшку пополам.
Я замер.
– Пшеница, – сказал он, пробуя лепёшку. Попробовал изюм.
– Изюм, – кивнул.
– Если вы не из Аксая, то откуда? – спросил я осторожно.
– Сейчас – из времени тюргешей и карлуков. Где-то между ними.
– И какой это век? – улыбнулся я.
– Шестой-восьмой века нашей эры.
– А что вы там делали? – спросил я самым безмятежным голосом.
– Там прохудилось время, я его штопал, – ответил он, жуя лепёшку.
– Почему же оно прохудилось? – всё-таки не смог я скрыть своего насмешливого тона.
– Сведения об этом времени находились лишь в одном горном монастыре в Гималаях. Недавно там случился пожар, свитки сгорели. Нигде больше не написано об этом времени. Когда такое случается, возникает дыра. Вот я и направился туда штопать её.
– Удалось заштопать? – спросил я.
– Да.
– А как это вы сделали?
– Встал у края дыры, у начала седьмого века, и просмотрел его целиком. Записал главные события на новый свиток. Теперь должен добраться до монастыря, оставить свиток там.
– Просмотрели весь седьмой век? Перед вами прошло сто лет? – рассмеялся я.
– Седьмой век прошёл, пока я семь раз мигнул ресницами, таково моё свойство, потому я и являюсь штопальщиком времени, – ответил он, разделываясь со второй моей лепёшкой.
– Что-то вроде ускоренной съёмки в кино? – спросил я.
Он непонимающе смотрел на меня.
– Какое именно время вы штопаете? – я решил разговаривать на его языке, играть, так сказать, по его правилам. Если даже он сумасшедший, то образованный и говорит складно.
– С первого тысячелетия до нашей эры, – ответил он. – Правда, последние сто лет относятся к другому штопальщику.
– Есть ещё и другие штопальщики? – изумился я.
– Да. Но я с ними не знаком.
– И вы знаете всё об этом времени? – я решил поймать его.
– Да, – кивнул он.
– Чьи это строки? – спросил я и продекламировал стихи, которые сам читал когда-то в компаниях, когда учился в институте:
– Рудаки. Десятый век. Эпоха Саманидов, – ответил он.
– А когда жили кидани?
– После сельджуков, двенадцатый век.
Я схватил планшетку и нашёл там страничку со своими рисунками, недавно я перерисовал каменную роспись в пещере, неподалёку отсюда.
– Что это?
– Это богиня Умай, – сказал он, взглянув на рисунок. – Богиня плодородия у тюркских народов.
Мы помолчали. Всё-таки одет он как самый обыкновенный чабан.
– А почему вы так одеты? – спросил я. – Не в какой-нибудь парчовый халат, в дорогие меха? У вас такая важная миссия…
– Так удобнее, – ответил он. – Так одевались чабаны во все времена.
– А нет ли у вас чего-нибудь из того времени, где вы побывали? – загорелся я. – Хотелось бы взглянуть… Может быть, какая-нибудь монетка времён Кушанского царства или бронзовая застёжка, серёжка…
Человек посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Вынул из-за пазухи веточку, протянул мне. От веточки исходил такой знакомый душистый горьковатый аромат!
– Полынь! – ахнул я. – Емшан-трава!
– Да, проезжал недавно большое поле, – сказал он.
– А где было поле? В какой стране? – спросил я.
– Дешт-и-Кипчак.
– Там жили будущие казахи?
– А также татары, кумыки, балкарцы, карачаевцы, якуты, чуваши, гагаузы, многие…
Он поднялся и свистнул. Лошадь подошла к нему.
– Мне пора, – сказал «чабан». – Рахмат. Я рад, что вкус хлеба не изменился. И изюм тот же.
Опять где-то наверху нежно просвистел суслик, над нашими головами пролетела парочка перепёлок.
– Рад, что суслики ещё живут в степи и птицы летают. Сау бул, друг. Может, ещё увидимся.
Он вскочил на лошадь, взял её под уздцы и поскакал прочь.
Я смотрел ему вслед. Он был абсолютно реальным. Ничто не просвечивало сквозь него. Ни звёздное небо, ни расплывающийся в лучах заката степной пейзаж… И цокот копыт слышался ещё долго. А потом всадник ускакал в глубь каменистой впадины, растаял в желтеющих сумерках.
Когда вечером я возвращался на уазике в посёлок, рассказал водителю, что днём видел странного чабана, который показался мне просто сумасшедшим.
– А в Аксае много сумасшедших, – сказал, усмехнувшись, водитель, – особенно после испытаний на Семипалатинском полигоне…
