— А так… Подсуетились сволочи из профсоюза всяких там электриков. Чертовы штрейкбрехеры. Они делают нашу работу. Все он, этот неуч Герберте, дорвался до власти. Этот австралийский висельник решил, что он имеет право творить все, что ему заблагорассудится, но ничего, мы прочистим ему мозги. Мы камня на камне не оставим в этой его новой типографии. Он еще будет ползать перед нами на коленях. Наш главный в стачечном комитете говорит, что мы сладим с австралийцем за две недели. Это максимум. Мы ткнем ему в морду свои права. Мы имеем право на труд, на то, чтобы делать свою работу, мы будем работать в Уоппинге[94]. Мы поднимемся все, как один, как…
Он отпивает большой глоток водки, его глаза затуманиваются чуть сильнее.
— …как крысы из-под обломков. Вот. Точно! Вылезем, как крысы из-под обломков, Морин.
Морин ласково разжимает его пальцы, забирая стакан с водкой.
— Это вряд ли что изменит, Пит… ой, то есть Чарли.
— Что-что?
Чарли смотрит на нее недоуменно, видимо даже не пытаясь вникнуть в то, что она сказала. Морин охватывает панический страх, но она берет себя в руки.
— Я оговорилась, милый. В последнее время я так много времени провожу за рулем, что уже забыла, как ходят пешком. Пит решил дать мне несколько дополнительных уроков, перед очередной сдачей на права.
Чарли вяло ворчит. Он ничего не подозревает, ему просто досадно: приходится тратить деньги на дополнительные занятия, жена оказалась редкой тупицей, никак не может сдать элементарный экзамен по вождению.
— Отдай мне стакан, Морин. Я допью и все, больше не буду. Сегодня очень уж поганый денек.
— Ты не пил с того самого дня, как мы сюда переехали. Может, не стоит начинать все сначала? Пожалуйста, Чарли. Ради меня.
Он смотрит на жену, представив на миг, каково ему будет без нее. Сразу немного отрезвев, кивает.
— Если хочешь, вылей остаток в раковину. Честно говоря, мне теперь даже противно ее пить.
Потянувшись через стол, Морин чмокает Чарли в щеку.
— Вот и хорошо, Рок.
— Это ты мой рок, моя судьба, моя опора. Ничего, как-нибудь выдержим, детка. Вот увидишь. Все вернется на круги своя, Мо.
Он бросает взгляд на пристройку.
— Не представляю, как я теперь закончу эту штуку, без зарплаты.
— Ничего, потихоньку. У меня есть небольшая заначка. Я знаю, что ты вернешься на работу. Обязательно.
— Эта пристройка еще окупит себя, Мо. Вот увидишь.
— Я знаю, Чарли. Я знаю.
И она снова целует его в щеку, улыбаясь при этом решительной и безжалостной улыбкой.
Чарли в легком кепи и тоненьком коричневом шарфике сидит на бетонной швартовой тумбе. Сумерки постепенно рассеиваются, подсвеченные вспышками прожекторов "Уоппингской крепости", нового поли-графкомбината. Вокруг страшная толчея. Тысячи людей толпятся перед зданием газеты "Ньюз Интернэшнл". Чарли не ожидал, что эти предатели вызовут такой ажиотаж. Лица вокруг самые разные, как и выражения этих лиц, молодых и уже совсем не молодых. Непосредственно у ворот позволили выставить только шесть пикетов. Остальные тысяч шесть демонстрантов оттеснены на шоссе. Их удерживает там примерно тысяча полицейских, есть даже конное подразделение. У многих щиты и дубинки; они уже несколько часов проторчали в полицейских автобусах и давно дозрели до хорошей заварушки. Чарли подумал, что надо будет в следующий раз прихватить с собой Томми. Пусть отведет душу, помашет кулаками.
Общее настроение примерно такое же, как в семьдесят девятом, полная иллюзия, что ты на фронте: те же долгие периоды изматывающего нудного затишья, чередующиеся с короткими всплесками возбуждения, ярости, приглушенного страха. Полиция наводит на Чарли ужас. Он собственными глазами видел, как они сбивали с ног женщин и детей. Когда он чуть раньше заскочил в паб промочить горло, они буквально ворвались туда, вытолкали человек тридцать наружу, на ходу их избивая, причем без всякого повода. Здешние громилы совсем не похожи на добродушных копов, которых показывают по телевизору: они издевательски размахивают из автобусных окон конвертами с деньгами, когда бастующие начинают наседать, глумливо хохочут. Чарли и представить себе не мог, что тут соберется столько Томми Баков разом.
Высокая ограда опутана проволокой, утыканной острыми лезвиями, иногда это двойные и тройные проволочные петли. Стальные лезвия сверкают на толстой проволоке, как крылья бабочек. Все бывшие склады в округе давно обжиты, превращены в дорогие квартиры. Поодаль парит над всем этим гудящим, закипающим человечьим морем Тауэрский мост.
Чарли оборачивается и вглядывается в транспаранты и флаги над толпой. В основном это эмблемы профсоюзов, но среди них попадаются и лозунги "Остановить вооружение", "Мы за классовую борьбу", "Спасите китов". Желающие "классово" побороться — в обтягивающих голову трикотажных шапочках, в руках у них черные флаги. Чарли с отвращением замечает, что кто-то из них насадил на острие железяки свиную голову.