Чарли не пытается поймать ее взгляд или заговорить, он разглядывает ее тайком, без ее ведома. Собственно, рассматривать почти нечего. Тело, угадывающееся под застиранными больничными простынями, совсем маленькое, как у ребенка. Лицо, вот что Притягивает взгляд Чарли. Очень старое лицо.
Рот женщины слегка приоткрыт, он превратился в безгубую щель, а ведь он когда-то дарил поцелуи, хвастался или жаловался на служебные неурядицы, обсуждал маленькие трагедии дальних родственников. А теперь почти исчезнувшие губы дрожат, а из уголка Стекает тонкая струя слюны, похожая на паутинку. Лицо — в глубоких бороздках, похожих на трещины в Пересохшем русле реки. Вся кожа будто бы присборена — словно женщину держали целую неделю в ванной и кожа будто бы растянулась и стала велика. Чарли сам не понимает, почему он глазеет и глазеет… Видимо, из-за контраста, решает он, контраста между этим почти бесформенным холмиком под белыми Простынями и бурным потоком жизни вокруг, жизни, которой нет никакого дела до уходящих. Да, страшно видеть, как они не замечают друг друга, живые и уходящие. Им вдруг овладевает отчаянное желание избежать такого мучительно долгого ухода.
— Забери меня сразу, Господи, когда придет мой последний час, — бормочет Чарли.
Он решается еще раз посмотреть на старуху. И почти с ужасом замечает, что она смотрит ему прямо в глаза. Смотрит маленькими черными глазками, похожими на маслины, в них тускло отражаются длинные Неоновые лампы на потолке. Ее глаза пугают Чарли. В них нет равнодушия обреченности, как ожидал Чарли, в них нет печали, или безумия, или сонной одури от лекарств. Они полны ужаса. В них отражается огромная вселенная, состоящая из страха. Это взгляд человека в ясном сознании, все-все понимающего.
Прежде чем Чарли успевает отвести глаза, лицо чуть-чуть изменяется. Чарли не понимает, каким становится его выражение и может ли оно вообще иметь какое-то выражение. Но потом различает улыбку, едва-едва заметную, тем не менее Чарли точно знает, что улыбка эта предназначена ему. Чарли вздрагивает. Он смутно чувствует, что этой женщине известно что-то ужасное — о нем, о Чарли.
— Так что вам нужно?
— Мне?
— Да, вам. Что вы хотите?
— Ах да. Мне нужен Ллойд Джордж.
Медсестра, тучная, черная, не уступающая габаритами огромной морской корове, даже не поднимает головы. Сухим тоном она говорит:
— У нас тут каждая минута на вес золота. И мы не держим ни Ллойда Джорджа, ни Джима Каллагена, ни лорда Китченера[98]. Будьте любезны, назовите четко имя и фамилию, и я вам все скажу.
— Но его действительно так зовут. Ллойд Джордж. Только он не министр, он цветной. Его привезли к вам пару дней назад.
Медсестра смотрит на него скептически:
— Он черный, да?
— Ну да, цветной.
— Черный. Карибский африканец.
— Можно так сказать, можно эдак. Почему теперь всех все раздражает, а? Что ни скажешь, все невпопад.
— Просто среди нас есть и нормальные люди, не только эти, которые понаехали сюда со своими барабанами.
— Что вы такое говорите? Разве я хоть словом… Послушайте, милая, скажите, где он, пожалуйста, буду вам крайне обязан.
— Никакая я вам не милая.
— Ох, господи ты боже мой! Вы можете мне просто сказать, где он?
Она молчит, потом с недовольным видом начинает медленно листать регистрационный журнал, лежащий перед ней на столе.
— Палата Флоренс Найтингейл[99], вторая налево.
Чарли направляется в указанную сторону и с облегчением отмечает, что каталки с женщиной уже нет. Он идет по длинному коридору, стены которого увешаны детскими рисунками. Войдя в палату, он сразу находит глазами Ллойда. На его лицо страшно смотреть. Нос сломан, скула рассечена, левый глаз заплыл. Грудь туго забинтована, а к руке подсоединена капельница. Увидев Чарли, он даже не улыбнулся, просто удивленно вскинул брови и как-то странно кивнул, словно в ответ на свои собственные мысли. Потом что-то пробормотал себе под нос.
Чарли подходит к стоящему рядом с кроватью стулу:
— Как самочувствие?
Ллойд не отвечает.
— Боли здорово мучают?
Ллойд продолжает молчать, и это ужасно… У самого Чарли болят ноги от усталости.
— Ты не возражаешь, если я сяду?
Ллойд как-то неопределенно поводит головой, непонятно, что он имеет в виду, "да" или "нет".
Чарли усаживается, складывает на коленях руки, потом их опускает.
— Я смотрю, ты неплохо устроился.
Ллойд морщится. Когда он наконец начинает говорить, голос у него хриплый и сухой, загнанный вглубь, как у чревовещателя:
— Чего тебе нужно, Чарли?
Входит сестра, улыбнувшись, поправляет пузырек и переходники на капельнице.
— Как сегодня наши дела, мистер Джордж?
— Дела как сажа бела.
— Ну, это вы совершенно напрасно, — говорит она заученно-бодрым тоном. — Еще день-другой, и вы встанете на ноги.
Сделав это обнадеживающее заявление, она удаляется.
— Я смотрю, сестрички у вас очень даже ничего, — говорит Чарли, натужно изображая веселость. — Милашки.
И снова Ллойд молчит, не желая ему подыгрывать. Чарли шумно вздыхает:
— Ну что ты, в самом деле? Ты же закаленный парень, сколько всего на своем горбу вынес — и никогда не падал духом.