— А кого же еще? Он ведь теперь домой вернулся. Ты его не помнишь? Шастал тут с мальчиками, устраивал шалости, пока мать ему не запретила. Эйкены для него “неподходящая компания”, ясное дело.
Карен роется в памяти. В восторженном человеке, с которым она встречалась на винокурне, не было ничего знакомого. Да и у него, похоже, память не сработала, иначе бы он держался еще любезнее, думает она.
— Ты, пожалуй, была слишком мала, чтобы запомнить всех мальчишек, которые шастали тут по округе. Вдобавок ты смотрела только на Финна, только на него. Господи, как ты на него смотрела, а что — красавец! Высокий, плечистый, аккурат как мой отец.
При мысли о сыне в улыбке Ингеборг сквозит смесь ностальгии и гордости. Карен деликатно откашливается.
— Уильям, стало быть, обычно играл с мальчиками, да? Какой он был?
— Как все мальчишки в том возрасте. Помнится, большой говорун и очень вежливый. Ручаюсь, застольную молитву он дома не выучил, однако ж за еду непременно благодарил. Вполне мог бы тоже стать достойным человеком, если бы мамаша не увезла их с сестрой в Англию. Недавно я видела его в Люсвике, бледный, худой. Сущий скелет, на вид точь-в-точь англичанин.
— А как вышло, что его мамаша уехала? — спрашивает Карен и как наяву видит перед собой Уильяма Трюсте.
Скелетом она бы этого высокого голубоглазого мужчину не назвала. Утомительно говорлив, однако во внешности никаких изъянов не найдешь.
— Ну, видать, невелик почет оставаться в семействе Хусс, когда все под гору покатилось, — говорит Ингеборг Эйкен и умолкает, отхлебывая глоточек кофе с водкой. Потом продолжает: — Дайана бросила своего бедолагу-мужа со всей кучей проблем и уехала к своим родителям в Эссекс. Оно конечно, урожденная англичанка, как она не упускала случая подчеркнуть. По-моему, средний уровень умственных способностей в обеих странах значительно возрос, когда она вернулась домой.
Она удовлетворенно смеется над собственной остротой, и Карен послушно улыбается.
— Насколько мне известно, он еще жив. В смысле, отец Уильяма, — говорит она.
— Ивар-то? Да. Если можно назвать это жизнью; бедняга уже много лет сидит в люсвикском интернате. Ему было чуть за шестьдесят, когда он зачудил.
— Альцгеймер у него вроде бы.
— Да, теперь всему дают диковинные названия. В мое время говорили: отложение солей в сосудах. Правда, раньше люди лишь на старости лет такое зарабатывали. А нынче только и слышишь, причем и у молодых, чуть за пятьдесят.
Ингеборг пододвигает берестяную корзинку.
— Угощайся, Синичка. Хотя бы по штучке каждого отведай.
Карен откусывает кусочек шафранного печенья и языком слизывает крошки в углу рта. Она бы предпочла сразу взяться за яблочную слойку, но не хотела слушать протесты. Надо попробовать все, что подано на стол. И неправильные вопросы задавать нельзя. Правда, невзгоды семейства Трюсте, похоже, территория не заминированная.
— А в чем заключались проблемы? Ну, с которыми мать Уильяма оставила мужа?
— Кризис с добычей угля, понятное дело. Ведь бедняга Ивар — внук старика Хусса и, когда старик помрет, должен был продолжить его дело. Но с открытием нефтяных месторождений поддержка угольных разработок полностью прекратилась, а потом начались забастовки. Буквально за считаные годы они потеряли все. Теперь только и осталось что земля. Хотя ее, похоже, достаточно, чтоб задирать хвост.
Карен думает о своих встречах с Уильямом Трюсте и Гертруд Стууб. Восторженный знаток виски и глубоко религиозная женщина, скорбящая по брату. А еще Габриель Стууб, похмельный байкер, работающий на складе. Она как-то не заметила, чтобы кто-нибудь из потомков старика Хусса, которых встречала она сама, особо задирал хвост. Теткина неприязнь, очевидно, основана на событиях далекого прошлого и связана с давними поколениями, думает она. И будто прочитав ее мысли, Ингеборг продолжает:
— Нет, овечка моя, семейство это, если копнуть поглубже, вовсе не такое благородное. У них тоже рыльце в пушку, как говорится. И если б захотела, я могла бы много чего рассказать, что с них живо спесь-то собьет…
— Так расскажи, — быстро говорит Карен и получает в ответ острый взгляд. — Я просто пытаюсь составить себе представление об этих людях и их прошлом, так что любые сведения могут пригодиться. Вот и подумала, что лучше всего расспросить тебя, — добавляет она.
Новый взгляд говорит ей, что тетка насквозь видит лесть. Затем Ингеборг Эйкен набирает в грудь воздуху, с шумом выпускает его и продолжает:
— Собственно, нельзя сказать, что я действительно что-то
— О чем? Ну, давай. Я же здесь, чтобы выслушать все, что тебе известно.
Ингеборг как будто бы колеблется. Потом во взгляде вспыхивает огонек.
— Отец подозревал, что во время войны старый Хусс сотрудничал с немцами. Кое-что видел, когда ходил в море, так он говорил. Но молчал об этом, до самой смерти.
Карен скептически смотрит на тетку.
— Почему? Дед ведь ненавидел нацистов.
