Но мы получили от своих предков еще один дар, и его мы должны сберечь во что бы то ни стало. Это дар предвидения, тот, который позволяет нам в истинных снах прозревать будущее. Много раз сновидцы спасали свои народы, предсказывая надвигающиеся несчастья, много раз мудрые, правители успевали подготовить государство к очередному испытанию… Не наша вина, что на этот раз вышло по-иному. Срок, отпущенный нам, слишком мал, а беда слишком велика. Собратья, я предлагаю не открывать тайну предстоящей нам катастрофы ни нашим владыкам, ни собратьям-жрецам, с тем чтобы, став известной, она не вызвала преждевременного страха в народе. Будем действовать скрытно, ибо наша власть достаточно велика, чтобы подготовить убежища, даже не разъясняя, зачем именно они нужны. Но главное, собратья, я предлагаю вам немедленно создать особые обители, в которых будут воспитываться наши преемники, носители дара. И чем их будет больше, собратья, тем лучше!
— Возражаю, — крикнул Ольхо, — заветы предков не позволяют умножать число сновидцев более трех на государство!
— Заветы предков! — фыркнул Вильях-Уму. — Предки и помыслить не могли, что придет время, когда искусство истинного сновидения окажется бессильным перед внешней опасностью! Если бы у нас было не три, а триста три сновидца, если бы ритуал Сна четырех проводился не раз в десять лет, а ежегодно… Да что говорить! Мы должны сохранить дар, доставшийся нам с кровью наших общих предков. Мы должны пестовать женщин, которым наши воспитанники передадут эту кровь. Такие женщины должны быть красивы и умны, они должны понимать, какая задача стоит перед ними… И когда придет час, когда бородатые дьяволы огненным вихрем промчатся по нашим землям, они не убьют этих женщин. Нет, они возьмут их себе в наложницы, а если женщины окажутся достаточно умны, то и в жены. И дети, которые родятся от этого противоестественного союза, также будут нести в себе кровь наших предков, а вместе с ней — дар предвидения. И кто знает, может быть, когда-нибудь наступит день, когда они обратят свой дар не в будущее, а в прошлое, и увидят нас. Им, и только им, нашим наследникам, нашим единственным потомкам, которым удастся избежать всеобщего уничтожения, этим несчастным ублюдкам, в чьих жилах будет смешана божественная кровь первых людей и ядовитая слизь белых демонов, откроются тайны наших убежищ и секреты священных книг… Твой народ не исчезнет бесследно, сипа Тискесуса! И письмена твоего народа, Пакаль, будут когда-нибудь прочитаны понимающими глазами! И слава Теночтитлана, достойный Ольхо, воссияет в сердцах тех, кто пронесет искусство истинного сновидения через бесчисленные века!
Он замолчал, чувствуя, как прилила к вискам кровь и часто-часто заколотилось сердце. «Если они сейчас станут спорить, — подумал старик, — я не смогу возражать. Скоро, ох, скоро отправлюсь я к нашему Отцу-Солнцу, и провалитесь вы все с вашими мелкими земными проблемами…»
Но никто не возражал ему, даже Ольхо без движения сидел на своем чудовищном троне, и лицо его было задумчиво. Потом Тискесуса проговорил тихо:
— А если их миру будет когда-нибудь грозить беда… То, быть может, нашим детям удастся то, что не удалось нам…
Свет факелов заметался по стенам, отбрасывая уродливые тени. Чертог владыки Аскапоцалько начал заволакиваться чернильным туманом, Ольхо покидал их, по-прежнему отрешенно сидя на своем троне.
«Пора просыпаться, — подумал Вильях-Уму, — даже самые долгие ночи когда-то кончаются…»
Последнее, что он слышал, прежде чем вынырнуть из истинного сна, были насмешливые слова Пакаля, обращенные к сипе:
— Молодость всегда думает, что идущие за нами будут сильнее и удачливее нас…
