– Да. Думаю, могла. Там, внизу, на нижней площадке, стоит ящик с фарфором. Она могла наткнуться на него. А почему ты спрашиваешь?
Я рассказала. Когда я кончила свой рассказ, он издал свист – протяжный и недоверчивый. Но он и рассердился тоже:
– Вот сучка! Думаю, она нимфоманка. А ты как считаешь?
– По-моему, это не подлежит сомнению.
– Она все толковала о каком-то парне по имени Данус, вдавалась во всякие мерзости, интимные детали. И еще имела наглость рассказывать всем и каждому, кричать на всех углах, что я пригласил ее в кино. Да я с ней на помойку постеснялся бы сходить! А как, кстати, она сейчас?
– Ее уложили в постель. Молли вызвала доктора.
– Если он не даром получил свой диплом, то определит у нее самоиндуцированную истерию и отправит ее назад в Лондон. Чтобы не путалась у всех под ногами.
– Бедная Андреа! Она так несчастна!
Как будто повинуясь неодолимому порыву, он протянул руку и дотронулся до моих волос. Я повернулась к нему и поцеловала тыльную сторону его руки, ободранные костяшки пальцев.
Он спросил:
– Ты ведь не поверила ей, правда?
– По-настоящему – нет.
– А другие поверили?
– Молли и Элиот поверили. Элиот хотел вызвать полицию, но Гренвил не разрешил.
– Это интересно.
– Почему?
– А кто привез домой Андреа?
– Я думала, что сказала тебе. Морис Тетком… Знаешь, тот парень, что работает у Элиота.
– Морис? Но это же… – Он осекся и опять повторил: – Морис Тетком…
– Что в этом такого?
– О Ребекка, давай-ка соберись и пораскинь мозгами! Кто, по-твоему, так избил меня?
– Неужели Морис? – Я отказывалась верить.
– Он и еще трое его дружков. Я пошел в «Якорь» выпить кружку пива и съесть кусок пирога на ужин, а когда возвращался, они накинулись на меня.
– И ты узнал Мориса?
– Кто же еще это мог быть? Он давно затаил на меня злобу, еще с тех пор, как мы повздорили и драка кончилась тем, что я спихнул его в канаву. Я думал, что сегодняшний вечер – это лишь продолжение нашей старой вражды. Но выходит, что это не так.
Я невольно произнесла:
– Элиот… – и тут же замолчала, но было поздно.
– Что – Элиот? – негромко спросил Джосс.
– Я не хочу говорить об Элиоте.
– Это он велел Морису выследить меня?
– Не знаю.
– Видишь ли, он вполне способен на такое. Меня он ненавидит до глубины души. Все сходится.
– Я… я думаю, что он ревнует тебя. Ему не нравится твоя близость с Гренвилом. Не нравится, что Гренвил так тебя любит. И… – Я опустила глаза, повертела стакан в пальцах, внезапно занервничав. – Есть и еще кое-что.
– Судя по выражению твоего лица, ты, наверное, хочешь признаться в убийстве. Так что же это?
– Бюро… Бюро, которое стоит внизу, у тебя в мастерской. Утром я его увидела, когда ты говорил по телефону.
– А я все думал, что это ты вдруг выбежала на дождь как ненормальная. Ну и что это бюро?
– Бюро и чиппендейловское кресло. Они из Боскарвы.
– Да. Знаю.
Его невозмутимость поразила меня.
– Ты не взял их, Джосс, ведь правда?
– Не взял? Нет, не взял. Я их купил.
– У кого?
– У владельца антикварного магазина за Фоберном. Месяц назад я был там на распродаже и на обратном пути заглянул к нему повидаться, и в его магазине стояли это кресло и бюро. Я уже успел к тому времени изучить всю мебель Гренвила и понял, что это мебель из Боскарвы.
– Но кто же их взял?
– Мне жаль наносить удар по вашему невинному простодушию, но это сделал ваш кузен Элиот.
– Но Элиот не знал, где эта мебель.
– Знал, и отлично, вне всякого сомнения. Мебель эта, помнится, была в одном из чердачных помещений, и он, наверное, решил, что ее не хватятся.
– Но почему?..
– Это похоже на игру в вопросы и ответы. Потому что Элиот, девочка моя дорогая и любимая, по уши в долгах. На гараж этот первоначально деньги дал Эрнест Пэдлоу, на него ушла уйма денег, и уже год как гараж последовательно прогорает. Один Господь знает, чем помогли бы Элиоту пятьдесят фунтов – капля в море, как решил бы всякий, но, может быть, он нуждался в наличности, чтобы заплатить по счету или поставить на лошадь на скачках, или еще зачем-нибудь… Не знаю. Между нами говоря, я не думаю, что он должен заниматься собственным бизнесом. Ему больше подходит работать под чьим-то началом и получать регулярное жалованье. Возможно, в какой-нибудь вечерок, сидя с ним в Боскарве за стаканчиком, ты попробуешь убедить его в этом.
– Сарказм тебе не к лицу.
– Знаю. Но Элиот раздражает меня. И всегда раздражал.
Я смутно почувствовала необходимость заступиться за Элиота, как-то оправдать его.
– Вообще-то, он думает, что Боскарва и все, что находится в ней, уже как бы его. Может быть, он не считал это кражей.
– Когда они там поняли, что вещи пропали?
– На днях. Видишь ли, бюро это принадлежало моей маме. Теперь оно мое. Потому-то мы и принялись его искать.
– К несчастью для Элиота.
– Да.
– Наверное, Элиот заявил, что это я взял мебель.
– Да, – понуро призналась я.
– И что сказал Гренвил?
– Сказал, что ты в жизни не мог бы этого сделать.
– И произошла очередная крупная ссора.
– Да.
Джосс глубоко вздохнул. Мы помолчали. Огонь в камине угасал, и в комнате опять стало холодно. Я встала, чтобы подбросить в камин еще одно полено, но Джосс остановил меня.
