Аделина стояла между Филиппом и Уилмотом. Казалось, нервное напряжение придало ей сил, но румянец на щеках казался Филиппу лихорадочным, и он часто с тревогой поглядывал на нее. Уилмот стоял сурово и неподвижно, как статуя.
У ног капитана лежало тело Ханифы, надежно зашитое в парусину. Он прочитал заупокойную службу чистым звучным голосом и завершил ее подобающими словами:
– Итак, мы предаем тело ее пучине, дабы оно обратилось в тлен, ожидания воскресения и жизни вечной через Господа нашего Иисуса Христа, который Пришествием Своим преобразит наши бренные тела, дабы мы стали подобны плотью и кровью Его. Ибо могущественным деянием Своим являет Он Силу и Славу Свою всему сущему. Ибо Его есть Царство Отца и Сына и Святого Духа и Сила, и Слава, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
Среди матросов возникло движение. Веревки, удерживавшие тело, натянулись. Тело подняли над поручнями, затем медленно, бережно, с каким-то кротким величием опустили в море. Аделине, смотревшей за борт, показалось, что волны расступились, чтобы принять его, потом беззвучно скользнули по нему, окутали, и оно исчезло из виду.
Паруса наполнил порыв свежего ветра. Раздался оживленный грохот, и корабль двинулся вперед, словно желая завершить плавание и покончить со всеми задержками.
Из надежных объятий Пэтси Гасси смотрела, как исчезает тело Ханифы. Она повернулась и посмотрела Пэтси в глаза.
– Ушла, – сказала она.
– Боже, благослови это дитя! – воскликнул он, обратившись к окружающим. – Она все понимает!
Из глоток собравшихся вырвался гимн:
– Отец наш вечный, защити, Ты, чья рука волну смиряет, – пели они, и звук собственных голосов, само пение, распиравшее им грудь, уверенность в произносимых словах делали их счастливее. Пассажиры третьего класса вернулись к привычному смраду своих кают, а Гасси снова оказалась в объятиях матери.
Аделина, почувствовав внезапное изнеможение, отнесла ее в укромный уголок на палубе и дала ей мешочек с раковинами и сухарь. Уилмот сел рядом с Августой, держа в руках трубку и экземпляр «Квотерли ревью». Они были странными спутниками, но между ними возникло нечто вроде взаимопонимания. Затем Аделина ушла в свою каюту, чтобы прилечь.
Следующие дни вспоминались Филиппу как какой-то кошмар. У Аделины началась лихорадка, которую через несколько часов стал сопровождать бред. Она говорила быстро и бессвязно, то снова воображая себя в Индии, то девочкой в графстве Мит, то ужасаясь индейцам в Канаде. Иногда Филиппу требовались все силы, чтобы удержать ее в постели. Молодой доктор, все еще жестоко страдавший от боли в бедре, почти не отходил от нее. Бони устроился в изголовье койки; удивительно, но, когда ее бред усиливался, его крики действовали успокаивающе. Он слушал ее бормотание, склонив голову набок, но когда она говорила все громче и громче, поднимал пронзительный крик, будто хотел показать, что он может легко ее превзойти.
Говорили, что миссис Камерон тоже больна. Разумеется, она не подала ни знака, не попросила о помощи. Она и ньюфаундлендцы были особняком. Стюардесса держала Августу при себе столько, сколько могла, но на борту было много больных, требовавших ее внимания. Уилмот часами носил Гасси по палубе, напевая песенки. Но чаще она оставалась на руках у Филиппа, и он ломал голову над тонкостями ее питания и туалета. Ее подолгу оставляли одну в каюте, где умерла няня. Стюардесса выдала ей оловянную тарелку и большую ложку, с помощью которых малышка скрашивала себе долгие тоскливые часы. Девочку прикололи к матрасу койки большими английскими булавками, чтобы качка не сбросила ее на пол. Отношение Гасси к Филиппу представляло собой смесь любопытства и подозрительности.
На третий день бред оставил Аделину. Бонни продолжал волноваться и, когда Аделина начала говорить, принялся успокаивать ее криком. Она же лежала совершенно спокойно, глядя вокруг большими печальными глазами, а затем обычным голосом произнесла:
– Я устала слушать эту птицу.
Филипп озабоченно склонился над ней.
– Может, мне его унести?
– Нет-нет. Дай ему фигу. Это его успокоит. Фиги в жестяной коробке в шкафу. – Она проследила за тем, как он выполнил ее просьбу, и слабо рассмеялась. – Какой ты смешной! Как будто не брился несколько дней!
– Так и было.
– Я была очень больна?
– Очень.
– Теперь мне лучше.
– Слава богу, если так!
Попугай бочком подобрался по жердочке к фиге, взял ее с забавным выражением, а затем начал отрывать маленькие кусочки и проглатывать их. Это вынудило его затихнуть.
Филипп присел на край койки, а Аделина взяла его сильную загорелую руку в свои бледные и худые ладони и погладила. Она закусила задрожавшую нижнюю губу.
– Я только что вспомнила Ханифу, – сказала она.
Он поцеловал ее.
– Ты не должна думать ни о чем плохом, – произнес Филипп. – Думай лишь о том, как выздороветь.
– Мы не должны были увозить ее из Индии.
– Она хотела ехать. Если бы мы ее оставили, это разбило бы ей сердце.
– Кто знает…
