«Идём на фронт, чтобы порвать Гитлера! Вдруг в небе появляется фашист и пикирует на нашу колонну. Все конечно обосрались и в разные стороны. Один я не растерялся. Схватил винтовку и с колена целюсь. Бах - мимо. Еще раз - бах. Опять мимо. Немец снижается, идёт на таран. Тогда я, как и положено грамотному бойцу Красной армии, вскакиваю и готовлюсь его штыком!
Раздавался недоверчивый голос,- самолёт штыком?!
Глеб, прикрыв глаза, представил, как на Клёпу пикирует Ю-87. По солдатской терминологии - "лапотник", прозванный так за неубирающиеся шасси. Клёпа как на плакате, бьёт по лётчику штыком. Самолёт падает, и лётчик кричит -"О! Майн гот! Немецкий ас Ганс Мюллер погиб от руки советского солдата Клёпы. Умираю за фюрера»!
Взрыв. Советские солдаты выползают из окопов и слышится многократное "Ура".
Лученков улыбнулся и спросил:
- Ну как, Клёпа, сбил?
- Струсил немец! Отвернул в сторону и удрал. Командир роты как увидел, сразу сказал, «Ты рядовой - переменник, Клёпа, настоящий герой! Представлю тебя к ордену».
Вот сейчас жду, когда в Москву вызовут.
Кто-то из штрафников засмеялся:
- В трибунал тебя вызовут, чтобы в карты не жульничал. Вот у нас под Ржевом был случай... Ещё до штрафной.
Его перебил Гулыга.
-Да погоди ты, со своим Ржевом...
Штрафники заинтересованно завозились. Сюжетов у Гулыги было немного, но вдохновенная манера, образный язык и неистощимая фантазия рассказчика заставляли слушать его снова и снова. Даже излишне натуралистические детали ничуть не шокировали присутствующих, которые жаждали все новых и новых подробностей, активно сопереживая вместе с ним.
Гулыга подошёл к печке, присел на корточки.
-Как-то судили меня ещё по молодости лет в славном городе Орле.
Был я там проездом и вертанул на бану угол у какого- то фраера. Но не повезло...
О тюремной жизни Гулыга рассказывал легко и интересно, отвлекая от мрачной действительности и не давая оставаться наедине со своими скорбными мыслями. Мог приукрасить, но это не была ложь. Просто сама жизнь была настолько скудной, что её приходилось окрашивать в разные цвета.
-Налетели на меня мусора, скрутили ласты и повезли меня на кичу. Месяц сижу, два... полгода. Камера. Решётка. Век воли не видать. Наконец привозят на суд... полчаса и трёшка у меня в кармане. Но у мусоров ломается воронок и решают меня конвоировать до КПЗ пешком.
В землянке на снарядном ящике чадила сплющенная артиллерийская гильза.
Гулыга задумался. Было видно, что вспоминает он с удовольствием, переживая все вновь.
-А вы представляете, на дворе май! Всё цветёт и каждая щепка лезет не щепку. И вот пока меня вели меня обратно на кичу....
И он, вновь и вновь переживая, рассказывал, как его вели по вечернему городу, а он увидел впереди идущую девушку в беленьком платьице. И ветер доносил от неё слабенький запах духов. И через тонкую материю просвечивал лифчик.
Когда только рассказ дошёл до этого места, начало нарастать напряжение.
«А лифчик у нее был чёрный или белый?» —с замиранием сердца спросил кто-то из штрафников. Кажется это был голос Швыдченко.
На него зашикали:
-Да какая тебе нахер разница какого цвета? Слушай давай!
Швыдченко неприязненно огрызнулся:
- Вам хорошо, вы ещё и не нюхали чем от бабы пахнет. А я уже пятый год...
Отделенный Павлов решительно оборвал его.
-Ещё раз голос подашь, вошь бельевая, пойдёшь в охранение, сопли морозить!
А Гулыга вновь возвращался к лифчику, добавлял новые детали, останавливаясь, стараясь припомнить новые подробности, о том какие у девушки были волосы, как она встряхивала головой, как оборачивалась назад и какими глазами смотрела на него.
Такой короткий путь, который занял может быть минут пять или семь, но рассказ с подробностями занял полчаса.
Его рассказ был правдой от начала и до конца. Эта правда всех покоряла. Поначалу он смущался и кое-что опускал, но потом привык и говорил уже о всех деталях с удовольствием.
Закончив рассказывать Гулыга замолчал, потом похлопал себя по карманам.
Швыдченко подал ему кисет. Гулыга заскорузлыми пальцами развязал расшитый узорами кисет, достал сложенную гармошкой бумагу.
Желтые пальцы с порыжелыми ногтями насыпали на мятую бумажку табак.
Свернул толстую самокрутку, склеил языком, и тут же Швыдченко поджёг ему спичку.
Потом крутанул раза два тесемкой- завязкой.
Кто- то из штрафников хмыкнул.
–На войне самое паршивое – это мины, вши и отсутствие курева.
Гулыга исподлобья глянул на Швыдченко. Тот недовольно кинул кисет на стол.
-Давай налетай, у кого совести нет!
Через несколько минут кисет вернули. Пустым.
Швыдченко огорчённо подержал его в руках. Спрятал в карман. Протянул огорчённо:
-Да-аааа! То что не заложено членом, не вобьешь и дрыном.
В зыбком сумраке землянки густо клубился сине-сизый махорочный дым.
Лученков допил кипяток из консервной банки, заменявшей кружку, снял гимнастёрку, разложил её вместе с портянками под собой на нарах, чтоб подсушились, влез руками в шинель, натянул на голову шапку и почти сразу задремал, слыша сквозь сон, как кто-то из пополнения пытает сержанта Павлова. Он был из окруженцев, воевал от самой границы:
