На круглом лице Покровского, с крутым подбородком и красиво очерченными губами, появилось удивление.
– Первый раз слышу о мягкости махорки. У нас папиросы тоже не постоянно, во время наступления бывает, что тылы отстают, приходилось курить что попало. Кашель такой, что кажется лёгкие сейчас выплюнешь.
– Мы привыкшие,- через силу улыбнулся трижды до этого раненый лейтенант.-Папиросы это баловство для интеллигенции. Не накуришься ими.
Он достал из кисета клочок бумажки и стал заворачивать его вокруг указательного пальца, делая тонкий и длинный кулёчек. Завернув бумагу, провёл языком по краю листка. Потом тонкий хвостик взял в зубы и отсыпал из кисета табак в ладонь. Затянул шнурок, спрятал кисет в карман шинели и согнул кулёчек пополам. Получилось что-то вроде курительной трубки, в которую с ладони засыпал табак. При этом не уронил ни одной табачинки на снег. Верхний край козьей ножки защипнул.
И выбив кусочек пламени из трофейной зажигалки неторопливо прикурил. Затянулся, поднял голову и пустил тонкую струйку густого желтоватого дыма поверх головы капитана.
Вот дескать мы какие. Знай наших!
Тогда капитан пропустил скрытую колкость. С Васильевым с тех пор старался быть осторожным, видел, что с характером парень.
Сегодня замполит решил взять реванш.
-Люди накормлены, товарищ старший лейтенант?- Требовательным голосом спросил Покровский взводного.
Разведчики были из чужого взвода, вместе с ними шёл офицер и Васильев формально не имел к разведвыходу никакого отношения.
Старший лейтенант скривился, отвернул лицо в сторону.
Перед выходом на задание разведчики никогда не ели. Все знали, что набитый желудок не способствует ловкости и не добавляет проворности. Кроме того, верили в то, что ранение в полный живот смертельно опасно.
– Потом перекусим,- прохрипел Гулыга простуженным голосом. - Если будет чем кусать.
– Без «языка» не возвращаться,— жестко сказал Половков. - Ясно?
– Ясно— тихо подтвердил Голубенко.
– Выполните задание, всем — медали и досрочное снятие судимости. А теперь по глотку. За то, чтобы все вернулись... Живыми! Ванников!
Ординарец из- за спины передал фляжку. Разведчики прямо из горлышка хлебнули по нескольку глотков, утерлись рукавами маскхалатов.
– Старшим группы идёт Гулыга. Если он выбывает из строя группу ведёт младший лейтенант Голубенко- сказал Половков.- Есть вопросы? Вопросов нет. Гулыга командуй!
– Ну – ка! Попрыгали!— сурово приказал Гулыга и первым стал подпрыгивать, прислушиваясь к звукам.
Разведчики вслед за ним попрыгали на носочках. Ничего в их снаряжении не звякнуло, не брякнуло. Только снег хрустел под валенками.
– Вроде нормально, - бросил Гулыга.- Ладно, пойдём помолясь. Я иду первым. За мной лейтенант, потом близнецы. Дрокин–замыкающим.
Ротный грубовато обнял каждого.
– Давайте мужики. Всем вернуться!
Гулыга сдвинул за спину автомат мешком перевалился через бруствер и пошёл в темноту.
Остальные, двинулись за ним следом и, пригнувшись, пошли пока в рост и вскоре скрылись из глаз.
* * *
Разведчики по пластунски двигались вперёд. Снег словно речной песок набивался во все отверстия маскировочного халата. Подтаивая стекал в рукава, за пазуху и неприятно холодил тело.
Пахло морозом, сыростью, тревогой. Все вокруг слилось в белой мгле, похожей на густой туман. Ориентироваться в темноте помогали немецкие ракеты и пулеметные очереди.
Через час они уткнулись в ряды проволочного заграждения. Перерезали колючую проволоку и подползли к серой ленте немецких окопов, которые в темноте почти сливалось с заснеженным полем.
Периодически взлетали осветительные ракеты, расцвечивая ночь светом холодного пламени и тогда разведчики утыкались разгорячёнными лицами в снег.
Пока всё было тихо. Разведчики затаились. Лежали не дыша. Младшему лейтенанту Голубенко казалось, что у него перестало биться сердце.
Перед немецкой траншеей, в аккуратной разрытой ими снежной яме, лежало пять мешковатых тел в белых халатах, обсыпанных лёгким, хрустящим снегом.
В темноте мелькнул тусклый луч фонарика. Булыга предостерегающе показал кулак — все затаились. Было морозно и тихо.
В немецкой траншее мелькнуло несколько теней, раздались хриплые голоса. Потом они стихли. В окопе стояла тишина. Где- то в стороне над бруствером торчал ствол крупнокалиберного пулемета.
Гулыга подполз к Голубенко. Ткнулся лицом к его голове
—Во-он там блиндаж. Там офицеры. Надо ждать, когда кто- нибудь выйдет.
Через полчаса скрипнула дверь. В освещённом лампой дверном проёме мелькнула голова в офицерской фуражке.
Офицер пьяно выругался и что-то бормоча себе под нос принялся справлять малую нужду.
– Грища, за мной! Остальные страхуют!— прошипел Гулыга и бесшумно двинулся немцу за спину, вытягивая из рукава нож.
Немец смотрел на свои сапоги, перепачканные в жёлтой глине, а когда поднял глаза, потерял дар речи — на него смотрелась небритая звериная рожа, а глаза отсвечивали сатанинским блеском. И таким же дьявольским блеском сверкнуло лезвие ножа…
