Остросюжетная повесть Н. Колбасова «Штрафники» раскрывает трудные и высокие судьбы людей, оказавшихся в силу сложившихся обстоятельств в штрафной роте, но не сломившихся и проявивших подлинный героизм во имя Родины.Этой же теме посвящена и повесть И. Толстого «Люди в кирасах». Написанная в 1961–1964 годах, она не вышла в ту пору в свет: издание книг, связанных с культом личности Сталина, по известным причинам тогда прекратилось.Для широкого круга читателей.
Памяти своих боевых друзей —
бойцов и командиров 27-й штрафной роты —
посвящаю.
В нас есть суровая свобода
На слезы обрекая мать,
Бессмертье своего народа
Своею смертью покупать.
На восточной окраине России, в ста километрах от Тихого океана, в благодатной Раздольнинской долине раскинулся город Уссурийск. Теплые летние муссоны приносят сюда с океана обильные и щедрые дожди. Если они выпадают ночью, то по утрам город словно бы умывается туманом.
В то памятное для Николая Колобова августовское утро 1942 года тумана не было, хотя дождь лил как из ведра почти всю ночь. Редко такое бывает, чтобы после ливня и — вдруг чистое, ясное утро.
После раннего и скудного завтрака они как обычно построились у предзонника. Из караулки, позевывая, вышли конвойные, и старший, оглядев колонну, привычно скомандовал:
— Присесть на корточки! Руки за голову!
Не спеша прошелся вдоль рядов и скучно, как надоевший урок, произнес:
— Во время движения шаг влево или вправо из строя считается побегом. Конвой стреляет без предупреждения.
Николай слышал от «стариков», будто бывали случаи, когда люди сами выскакивали из колонны под пулю конвойного. Это — самоубийцы. А то и специально выталкивали кое-кого: либо в карты проиграли, либо за какую-то провинность. Конвой на такие происшествия не обижался — «отличившемуся» полагался отпуск за бдительное несение службы. Но самому ему быть свидетелем подобных случаев не приходилось.
— Встать! Шагом марш! — последовала команда и колонна не торопясь двинулась по дороге.
Выползающее из-за сопок солнце било в глаза, и Николай жмурился, как и все идущие в первой шеренге. От других он отличался своей одеждой: на всех она была темная или серая, на нем — защитного цвета, военная. Форма, правда, уже поношенная, но все же не зековская. Побелевшая на спине гимнастерка без знаков различия и петлиц — они небрежно срезаны с потертого ворота. И армейская фуражка без красной звездочки. На черном околыше лишь след от нее остался.
Сапоги почти новые, выданные ему уже после госпиталя, забрызганы грязью. После дождя она серым глянцем залила выбоины, выровняла разбитую дорогу. Конечно, в другой обстановке он и не шагал бы напрямик по лужам, но колонна есть колонна, и он, Николай Колобов, — неотъемлемая ее частица. Да и путь недалек: лагерную зону от цехов мехзавода, где трудятся заключенные, разделяют всего лишь шесть сотен метров.
Втянувшись в створчатые ворота заводского «предбанника», заключенные остановились. Охрана на заводе своя, она обычно быстро просчитывает людей, зная цену рабочей минуте военного времени. Второе лето Великой Отечественной выдалось не легче и не радостнее первого. Гитлеровцы снова наступают, на этот раз на юге, и фронт категорически требует увеличения поставок боеприпасов и техники. А кто их будет увеличивать? Бывшие кадровые рабочие почти все сменили спецовки на гимнастерки. У станков — женщины, пацаны и пенсионеры, да еще вот они — «лишенцы».
— Разобраться по четверкам! Живей! Живей! — раздался зычный голос принимающего…
Наконец внутренние ворота «предбанника» раскрылись и колонна, вступив на территорию завода, тут же рассыпалась. Ночная смена еще только подтягивается к проходной, а в цехах уже снова по-змеиному шипит электросварка, звенит металл, который здесь круглосуточно режут, пилят, обтачивают, сваривают. И делают это в основном люди, лишенные свободы. Делают в целом неплохо, хотя искать героев труда среди них вряд ли кому придет в голову.
Народ тут разный. Есть искренне раскаявшиеся в совершенном проступке перед обществом — такие и трудом, и поведением стараются искупить свою вину. Есть равнодушные ко всему на свете — эти «тянут» срок. А есть и такие, что дай ему мину из тех, которые увозят на склад готовой продукции, так он ее почище фашистского диверсанта использует. Таких типов Колобов знает, хоть и находится в исправительно-трудовой колонии всего около месяца. Но это на воле месяц — не срок, а здесь…
Приняв у сменщика сверлильный станок, Колобов тут же приступил к работе. Настало самое лучшее для него время: за делом не то чтобы забывалось, но меньше думалось о том, какую злую шутку подстроили ему чужая трусость и собственная глупость. Одна за другой летели в поставленный подсобником ящик просверленные заготовки стабилизаторов мин для ротного миномета. Трудился Колобов упорно, даже как-то сердито, словно доказывая, что и тут, в заключении, он, недавний старшина-танкист, как надо понимает свои долг перед Родиной. Соседи уже вернулись с первого перекура, а он все подкладывает и подкладывает заготовки под сверло.
— Эй, танкист, перекури! А то подведешь начальство: надорвешься в заключении! — крикнул Николаю работавший по соседству с ним рябоватый строгальщик.
