— Полно, Калерия Ивановна! Или расхворались? Ничего, поправитесь. Вы же не старая совсем и выглядите хорошо.
— Как не старая. Виктору моему вон скоро сорок. А мне седьмой десяток за середину перевалило.
— И что же? Никитичне почти девяносто, а смотрю, тащит половик трясти во двор. Я ей помочь хотела, а она не отдала. «Отойди, — говорит, — не марайся. Он из прихожей, в нем пылищи вагон. Все об него шаркают, а потрясти некому, я одна трясу».
— Она так сказала? Ах, старая бреховка! Да это же я позаботилась, положила коврик в прихожую, чтобы грязи меньше таскали в коридор, и вытряхиваю каждый день! — вспылила Калерия Ивановна и стала перечислять деяния, сотворенные Курносовыми на общую пользу: — Лампочку кто в коридоре и на кухне вкручивает? Мы. Перегорают каждую неделю. Кто приделал новый патрон? Виктор. Чуть что — зовут его. Он и пробки чинит, и бачок в уборной. А бабкин зять? Да что с них взять, с ее зятьев? Этот уже четвертый. Квартиранты, один за другим! А она, старая сплетница, ходит треплет языком по всему двору, что Курносовы такие-сякие!
— Ничего она о вас плохого никогда не говорила!
Разбушевавшись, Калерия Ивановна позабыла, зачем пришла, поспешила домой обличать Никитичну. Только уж на лестнице, поостыв, вспомнила, что не получила твердого ответа от Нины. Воротиться? Представила себе печальное и очень постороннее лицо своей бывшей снохи — и не решилась. «Э, ладно, тут уж — как бог! — подумала со вздохом. — Вот схожу в церковь помолюсь и дома — и Богородице, и Чудотворцу!»
Молилась дома она не так уж часто, а лишь когда не оставалось сил сдерживать' в себе негодования против сына за то, что не могла она хвалиться и гордиться им перед соседями. Виктор не стал тем благополучным человеком, каким был его отец, умеющий заводить полезные, выгодные знакомства и поддерживать нужные связи. Калерия Ивановна постоянно чувствовала себя обворованной, ее глодала жестокая обида оттого, что не имела она теперь полного права прокричать на весь коридор: «Мы Курносовы, нас все знают!» Нет, не было больше причины считать себя выше других в квартире, и виноват в этом ее родной сын. Был бы жив Николай Демьянович, он сумел бы его образумить.
Схоронив мужа, она зачастила в церковь. Потом притерпелась к своему горю и ходила лишь по большим праздникам, чаще всего с Никитичной. Сговаривались они тихонечко с глазу на глаз, выходили со двора порознь: таились от насмешек Авроры Алексеевны. Подруга-то она подруга, но непременно уколет, не упустит момента съехидничать и при всех скажет: «Ага, не верила в бога, пока нужды не было, пока жила за широкой мужней спиной, а хватила вдовьей доли, так ударилась в благочестие».
«Как не верила! — оправдывалась мысленно Калерия Ивановна. — Не верила, когда все было благополучно. А как приходилось туго, так и при муже к богу кидалась…»
Водила Никитична чаще всего к Пимену на Краснопролетарскую в Косой переулок. Церковь эта и поближе, и, кроме того, любила ее бабка за свои давние воспоминания. Калерию Ивановну привлекали больше знаменитые храмы. Никитична уступала, и ездили они в Новодевичий, в Елоховскую. Одно сознание, что здесь молились выдающиеся личности, приводило Калерию Ивановну в душевный трепет. Поднималась она на паперть с чувством, будто дотягивается, приобщается к веренице давно ушедших сановных паломников и паломниц, и шла с гордо поднятой головой, и видела себя не такой, как есть, старушкой с надутой физиономией, а важной, представительной светской дамой, имеющей право выражать свое неудовольствие:
— Во-первых, батюшки правят службы слишком поспешно, прямо-таки на рысях. Заупокойные записочки кладут в одну кучу с заздравными. Кто же знает, как они потом будут читать? Во-вторых, свечка только что зажжена и поставлена, не успел кончик оплавиться, а уж прислужница — тут как тут! Погасит и вынет. И конечно же снова ту свечку продадут. Жулье, а не божий храм. Обман, везде обман, — возмущалась на обратном пути Калерия Ивановна.
— Да плевать на ту свечку! — отвечала со вздохом Никитична. — Тебе жалко? Тридцать копеек, делов-то. Пусть ее хоть сожрут. А мы помолились! Душу отвели, себя успокоили — и ладно.
— «Отвели»! «Успокоили»! Наоборот, я еще сильнее расстроилась!
— Ну, не ходи, не позову я тебя больше, — отмахивалась бабка и отворачивала маленькое, поскучневшее, крючконосое лицо. — Всем ты недовольная, все шипишь как гусыня, все себя лучше других ставишь. Нет, не возьму я тебя больше с собой.
— Но сами-то вы, Никитична, все равно пойдете? Знаете все безобразия, видите непорядок, а снова придете в церковь?
— Ну и приду. Куда же мне ходить-то? Разве я к попу прихожу? Я к себе самой прихожу. Где же я могу так смирненько постоять и об жизни и об смерти подумать? Свечи горят, иконы блестят, хор поет. Душа отмякнет, злоба с ней шелухой сойдет, и всех мне делается жалко, и всему миру людскому я хочу счастья. Я знаю одно — молюсь. А есть бог, нет ли его — какое мне дело? Надо же мне кому-то молиться, перед кем-то держать ответ.
— За что ответ? Я лично, например, ни перед кем ни в чем не виновата.
