— Горько вспоминать, трудно словами передать. Раненый, я валялся в лесу около Минска. Раненный в руку и бедро. Взяли в плен. Руку спасти было невозможно. Я скрыл, что перед войной получил образование инженера. Просто случайно оказался командиром саперного батальона. Русским требовались рабочие руки — восстанавливать города, которые мы разрушили. Но что я мог сделать одной рукой? А кормить меня даром не стали и освободили. И я пошел домой… Ты мне не веришь?ꓺ
Густав смотрел на брата с явным недоверием.
— Пошел домой… Через линию фронта… Так было или не так, больше никому не рассказывай об этом. Какие у тебя документы?
— Документы настоящие. Выписаны нашим дивизионным лазаретом, который целиком попал к русским. Медикаментов в лазарете не осталось, и наши врачи работали при русском госпитале, лечили своих раненых. Документы мне выписаны задним числом, до окружения, в них сказано только о руке. Разве это не похоже на правду? Я говорю тебе, как брату.
— Зачем ты пришел в Кенигсберг?
— А что? Здесь живет мой брат. Я настоящий, хороший немец, Густав, и потому пришел сюда.
— Кенигсберг скоро может превратиться в кладбище, — сказав Густав, понизив голос. — Русские будут брать его штурмом, они же рядом.
— Я разделю участь всех, — спокойно промолвил Томас. — Но можно и спастись. У тебя, в подземном заводе. Это же отличное убежище.
— Это готовая могила, — нагнувшись над столом, прошептал старший брат.
— Как так? Не понимаю.
— Все поднимется в воздух…
— Взрыв! С пятью тысячами людей?!
— Их наберется в два раза больше. Во время бомбардировки люди, ничего не подозревая, устремятся туда… Могила будет, уверяю тебя. Но это большой секрет.
— А… ты как же?
— Я, шеф, другие специалисты будут предупреждены. Нас эвакуируют.
— Можно еще кофе? — попросил Томас. — Только погорячей.
— Сейчас подогрею.
Густав ушел на кухню. Томас сидел крепко стиснув зубы.
«Ведь так — не один завод, все подготовлены. Нам говорили. Поверить было трудно. Какой кошмар! Но и на другие заводы посланы наши люди. Мне надо действовать».
Брат поставил перед ним кофе. Томас спросил:
— А нельзя ли предотвратить?ꓺ
— Невозможно. Есть вещи, о которых нам с тобой лучше не знать и не вмешиваться, — бесполезно.
Томас задумчиво смотрел на брата. Образованный, пожилой, с большим жизненным опытом человек и говорит: «Лучше не знать».
— Но что же делать, если признать бессилие?
— Остается верить.
— Во что, кому? В провидение, в перст божий?ꓺ
— И в фюрера.
— Да-а… — Томас достал табакерку и принялся свертывать одной рукой сигарету. Брат предложил готовую, фабричную, сигарету. Томас отказался. — Докурю свое, что есть… И оставим пока теорию. Иметь достоверные сведения о подготовленном взрыве и практически ничего не предпринять для спасения людей, как это называется? Что ты скажешь, интеллигентный, гуманный человек, у которого убили жену и сына-подростка отправили умирать?
Густав не выпускал изо рта сигареты, дымил.
— Пусть гибнут и другие. Так, что ли? — добивался ответа младший брат.
Старший ткнул сигарету в пепельницу.
— Я не знаю, где подведены провода, но, надо полагать, к складу взрывчатки или к складу с готовыми боеприпасами.
— Кто нажмет кнопку?
— Не знаю. Это могут сделать и не здесь, а в Берлине.
— Возможно ли?
— Кенигсберг имеет прямую связь с Берлином. Многожильный толстый кабель протянут по дну моря. Догадываюсь, что один провод проложен под землей к нашему заводу во время ремонта канализационной системы. Наблюдали эсэсовцы. Слышал, что-то подобное было и возле других заводов.
— Конечно, было. Теперь признайся, Густав, как должен поступить настоящий немец?
— Настоящий немец выполняет приказ. Остальное его не касается.
— Я так и думал, — кивнул помрачневший Томас. — «Вот к чему ты пришел, доверившись слепо фюреру». — Он не сказал этого брату и попросил: — Устрой, пожалуйста, меня на работу к себе, в один из цехов. Не обязательно на должность инженера. Я научился кое-как писать левой рукой. Мне подошла бы работа, например, по контролю за вентиляцией.
— Не собираешься ли ты искать провод? — спросил Густав подозрительно. — Послушай, а не послан ли ты сюда русскими? Имей в виду, я не хочу погибать в гестапо. Я рассказал тебе все честно, признайся и ты.
Брат поднялся со стула.
— Клянусь памятью отца и матери… — в волнении Томас сделал паузу. — Клянусь, что я не послан русскими.
— Вот теперь я верю тебе, — успокоился Густав.
Томас сел и, помолчав, произнес многозначительно:
— Кто знает, кому и где придется погибать. Одни погибнут в подземелье, другие на улице во время бомбежки и обстрела, третьи от разрыва сердца. Но я с тобой согласен: не стоит попадать в гестапо. Ну, как насчет работы?
— Это сложно. Придется объяснить твое появление.
— Да, это не то, что выполнить приказ. Полагаю, тебе надо сейчас отдохнуть. Договорим после. Со свежей головой лучше думается.
— Все равно, если сказать, что ты перешел линию фронта, посчитают перебежчиком или даже шпионом, засланным русскими, — опять встревожился Густав.
