— Шоммер выехал на рассвете и был убит по дороге.
— Боже мой, какой ужас! — Он допил кофе и засеменил к телефону. — Сейчас позвоню в городской банк.
— Бесполезно, связь нарушена. Мы не могли дозвониться.
Писаря поливали папки сургучом, хлопая печатью куда попало.
— К черту папки! Упаковывайте деньги!
У меня были все основания торопить их. Бальдур мог явиться и раньше часа дня, если обнаружится обрыв связи.
Когда пачки марок и карбованцев уложили в кожаные мешки с металлическими затворами, директор проставил сумму в расписке. Тут в контору вошел посетитель. Он был один, и мои ребята пропустили его. Голованов уже взялся за кобуру, но я мигнул ему и вскинул руку в фашистском приветствии:
— Хайль Гитлер! Чрезвычайно рад нашей встрече, герр Вегнер!
Он, несомненно, знал, что Пацько из ландвиртшафтс-комиссариата оказался не тем, кем его считали.
— Да, мы, кажется, знакомы, герр... — Вегнер запнулся. — Я, видите ли, хотел внести деньги на счет сахарного завода за поставки интендантскому управлению.
— Никаких платежей сейчас! — закричал директор. — Видите: деньги сданы. В любой момент тут могут появиться партизаны.
Вегнер, конечно, понимал, что он влип в опасную историю, и все-таки чувство юмора взяло верх. Он сказал директору:
— По-моему, они уже очень близко. Вряд ли вы успеете...
— Что за неуместные шутки! — возмутился директор, лихорадочно тыча в карман мою расписку.
Я согласился с директором:
— Шутки действительно неуместные, герр корветен-капитан, но вы мне нравитесь!
— Благодарю вас! — Он протянул руку. — Прощайте. Моя тыловая служба кончается.
Этот немец действительно был мне симпатичен, Знакомство со мной может дорого ему обойтись. Я сказал директору:
— Лихой офицер! Мы с ним здорово заправились коньяком, пока мне заправляли машину в имении его сестры.
Вегнер ушел, а еще через несколько минут мешки с деньгами и опечатанные папки были погружены в «фольксваген». В двенадцать часов без пяти минут мы выехали на Киевское шоссе. Солнце светило по-весеннему, комья мокрого снега взлетали из-под колес.
— Надо было все-таки подшить к делу этого фрицевского моряка и директора тоже, — с сожалением заметил Голованов.
— Директору дадут и без нас, Вася. А тот офицер, кажется, начинает кое-что понимать.
Борт о борт с нами, по направлению к Королёвке, промелькнула встречная машина. Я успел заметить сидящего рядом с шофером Бальдура.
— Он нас не видел, — сказал Чижик, сворачивая на крепкую лесную дорогу.
— Все равно бы не догнали, — сказал я, — да и в лес они сейчас не сунутся.
— А жаль! — Голованов закрыл глаза и откинулся на заднее сиденье.
— Не огорчайся, Вася! Мы еще встретимся с господином Шоммером.
Прогрохотал и ушел на юг партизанский рейд, оставляя за собой сожженные комендатуры, взорванные мосты и простреленные серые каски в непролазной грязи сельских дорог. Немцы вздохнули с облегчением, но скоро поняли, что они уже не хозяева в селах, потому что бикфордов шнур рейда бегучим огнем поджег весь горючий материал даже в тех местах, где и не слыхивали о партизанах. Теперь повсюду действовали местные группы патриотов, поднятые цоканьем копыт и звоном трензелей партизанской конницы.
Большая часть отряда Запашного ушла в степи, влившись в одну из партизанских бригад. Сам он остался с одним взводом. Скоро соберется вокруг этого ядра новый отряд.
Из письма Черненко я узнал о переменах в городе.
Велле убрали из ландвиртшафтскомиссариата, когда выяснилось, кем был его подчиненный Пацько. А директора Королёвского банка судили и расстреляли за связь с партизанами. Досталось и службе безопасности. Генерал Томас действительно приехал и привез с собой нового начальника городского СД. Прежнего послали на фронт. Бальдур тоже должен был уехать в действующую часть, но пока оставался, чтобы передать агентурную сеть новому сотруднику.
В конце мая меня вызвал к себе Веденеев. Надо было добираться километров за триста в село Позументное. Мы выехали верхами ясным утром вдвоем с Сергием, который решил проводить меня до соседнего партизанского отряда. На этот раз я изображал обер-лейтенанта немецкой кавалерии.
Кони шли неторопливой рысью по обочине дороги. Слева выблескивал под солнцем Королёвский пруд, а справа вставала стена акаций. Белые цветы охапками свешивались над нашими головами. Они пахли летом и детством.
Давно я не чувствовал себя так легко. Будто вернулся домой из дальней дали. Ловко и ладно мне в седле. Ноги обжимают упругие бока лошади, и чуть натягивается повод в руке. Конь просит хода. Полететь бы сейчас полевым галопом, пригнувшись к пахучей холке, поднять клубом пыль на улице и круто осадить у ворот домика с пятью тополями. Отец выходит за ворота, придирчиво сует палец под конскую подпругу: «Ну как, Сергий, наш кавалерист? Не набил спину Воронке?» А Сергий отвечает: «Порядок полный, товарищу командир. Тримаєця у сідлі як пришитий»[91]. А тут мать распахивает окно, и сладкий дух яблочного пирога доносится из дома. «Обедать, кавалерия! И вы, Сергий. Расседлывайте поскорей...»
Мой жеребец забрал повод, вскинул голову, заржал.
