Я отказался, сославшись на то, что еще не вполне здоров.
Через два дня мы встретились снова.
— Как дела в комендатуре?
— Все то же. Видно, мне сидеть тут до конца войны.
— Ты думаешь, нас так скоро разобьют? — спросил Готфрид.
— Если офицеры будут околачиваться в тылу, а не воевать.
Я снова поймал его внимательный взгляд.
— Можно воевать и в тылу. Иногда это довольно опасно…
Что это? Намек? Угроза? Скрытое предложение? Попытка переманить разведчика, но какого — английского или советского?
По своей привычке он тут же оборвал острый разговор, словно показал и спрятал отточенное лезвие:
— Ты должен посмотреть музей «Грюнес Гевёльбе»! В этом музее действительно было много интересного.
Готфрид подвел меня к одной из витрин. Там хранился золотой кофейный прибор тончайшей работы. Он возвышался на инкрустированной, украшенной статуэтками подставке, как маленький храм.
— Ну, что ты скажешь?
— Готфрид, это изумительно! Работа большого художника.
— А ты посмотри, кто этот художник: И. М. Динглингер — мой предок! Теперь понимаешь, откуда у меня тяга к искусству?
Предки Готфрида Динглингера меня не интересовали. В зале было пусто. Только старик смотритель в синем мундирчике дремал на стуле в углу.
— Вероятно, ты не меньший художник в своем деле, — сказал я. — Чего тебе от меня нужно?
Он рассмеялся:
— Если бы ты был девушкой, я понял бы твои опасения.
На следующий день Готфрид повез меня не в музей, а в бассейн. Мы прыгали с вышки, стреляли в тире из пистолета. Готфрид стрелял великолепно, Я тоже, кажется, не опозорился. Но к чему эти экзамены? Вероятно, закончив проверку на благонадежность, перешли к проверке моей пригодности для какого-то дела. Я, со своей стороны, старался укрепить отношения с Готфридом, не задавая ему никаких вопросов.
День шел за днем, и, хотя новый друг не давал мне скучать, бездействие угнетало. Я решил испытать единственный шанс найти друзей в этом чужом городе.
Мне не стоило большого труда отыскать в промышленном районе завод «Заксенверк». Вероятно, этот завод, как и все другие, выпускал сейчас военную продукцию, поэтому болтаться у ворот не стоило. Я устроился неподалеку за столиком в бирхалле, куда часто заходили рабочие с «Заксенверка». На мне был поношенный штатский костюм, купленный в комиссионном магазине.
— Кельнер! Одну большую светлого и сосиски!
Подбежал пожилой официант, поставил на мрамор высокую кружку и картонное блюдечко с одинокой эрзац-сосиской.
— У тебя свободно? — спросил седоусый рабочий.
Потом подсел другой, помоложе. Они медленно пили пиво и молчали.
После второй кружки я спросил, берут ли сейчас на завод электромонтеров. Отвечали сдержанно: да, берут рабочих всех специальностей, если есть рекомендация и освобождение от военной службы. Я сказал, что рекомендацию мне получить нелегко, потому что я не местный. Вот если бы разыскать одного парня — Эриха Бауэра. Когда-то он работал на «Заксенверке».
— Распространенная фамилия, — сказал старший, — таких много.
— Он лекальщик, родом из Вестфалии.
— А в каком цеху?
— Не знаю, может, он вообще уже не работает.
Снова молчание. Я заказал всем еще по маленькой кружке.
— Безработный, а деньгами швыряешься! — сказал младший.
Я рассказал им, что уволен из армии по ранению. Была маленькая велосипедная мастерская. Продал ее. Отсюда и деньги.
Когда пиво было выпито, старший решился. Он остановил кельнера:
— Фриц, ты не знаешь лекальщика Бауэра? Он из Вестфалии.
Оперев поднос на угол стола, кельнер задумался:
— Постойте, это же Эрни! Он действительно вестфалец. А вам зачем?
Снова пришлось рассказать ту же историю. С соседних столиков звали официанта:
— Фриц, дома будешь разглагольствовать! Наше пиво прокиснет.
Он подхватил свой поднос:
— Эрни сейчас в цехе. Он, наверно, заглянет к нам в понедельник, когда будет работать в утреннюю смену.
Я не верил своей удаче. Найти в немецком городе единственного человека, которого знаешь по имени, — редкое счастье.
В понедельник я снова пришел в бирхалле. Фриц, получивший прошлый раз чаевые, тут же узнал меня:
— Вот он, ваш Эрни. За столиком у музыкального автомата.
А захочет ли Эрих разговаривать с незнакомым? Люди запуганы до полусмерти. Чего доброго, еще выдаст меня. Но Анни говорила: «Если Эрих жив, он борется. Это такой человек!» А что говорила Анни о Бальдуре? Тоже подпольщик?!
— Можно присесть? — Не ожидая разрешения, я уселся со своей кружкой за его столик.
На вид Эриху было около сорока. Я знал, что он моложе. Лицо изможденное, как у большинства. Эрих посмотрел на меня без всякого интереса:
— Это вы приходили в пятницу?
Я опустил десять пфеннигов в автомат. Сладкий мужской голос запел: «Ах, майн либер Аугустин, Аугустин, Аугустин…»
Надо было спешить, пока кто-нибудь не подсел к нам.
— Вы, кажется, работали инструктором в спортивном клубе «Водяная лилия», герр Бауэр?
— Ну, работал. Что из этого? Я вас не знаю.
— И не можете знать. Мы видимся в первый раз.
— И, надеюсь, в последний, — не очень любезно сказал он.
Фриц подскочил к нам с подносом:
