Об этой параллельности в работе разведчиков я думал в последние дни, когда искал способ передать сообщение о Тегеране.
— Да, Анни, мы не имеем права рассчитывать на других. Каждый должен работать так, будто он — один…
— Но, если бы он был действительно один, он не смог бы сделать ничего. Поэтому завтра я еду в Лейпциг, а сейчас не хочу думать об этом. — Она сжала ладонями виски, потом отняла руки, потянулась. — Сейчас нет ни Штурманка, ни Марты!
Я смотрел на Анни и удивлялся. Она преобразилась, будто сбросила жесткую военную форму и вместе с ней годы в тылу врага. В голосе, в движениях, во взгляде снова светилась юность. Она развеселилась, смешно дула в блюдечко с чаем и поджимала губы, показывая, как фрау Шведе торгуется с зеленщиком.
— Ты помнишь, Анни, мы шли домой, и ты дурачилась на улице, точно как сейчас. Какая-то старуха сидела у своих дверей…
— Конечно, помню! Она дала мне георгин. А ты помнишь, в тот самый день я упала с мостков, а ты кинулся спасать меня.
— Ну еще бы! Тина залепила мне глаза, и я не мог открыть их.
— А я могла, только не хотела… — Она перестала смеяться, спросила серьезно и тихо: — Знаешь почему?
— Почему?
— Чтобы ты подольше не отпускал меня. В ту минуту я поняла, что могу быть только твоей.
Я обнял ее, как тогда в теплой реке, и река понесла меня. Все исчезало вокруг. Еще мгновение — и не смогу отпустить ее.
— Мне пора идти, Анни…
Она помолчала немного, не отводя своего взгляда, и сказала:
— А мне кажется, тебе сегодня совсем не надо уходить.
Готфрид уехал на два дня в Берлин, а вернувшись, почти не бывал дома. Дни проводил за городом у фон Ригера, а ночами кутил где-то. На правах приятеля я пожурил его:
— Нельзя так расходовать себя перед заданием. Мне нет дела, куда ты едешь и зачем, но я хочу, чтобы все прошло хорошо.
Он рассмеялся:
— Посмотрите на этого тихоню! Между прочим, ты тоже не всегда ночуешь дома. Уже нашел себе наконец по вкусу?
— Что ж, я не человек?
Если бы мои отлучки вызывали подозрение, Готфрид не стал бы говорить о них. Значит, пока все нормально.
— Кстати, — сказал он, — ты можешь, когда меня нет, пользоваться моим «фиатом». А за это ты мне окажешь услугу — отвезешь в одно место и отгонишь машину назад. Идет?
— Конечно. Когда тебе будет угодно.
Я снова навестил Ирму. Она была озабочена вопросом, кому поручить свою овчарку.
— Вот сложность! Хотите, отвезу ее на псарню городского гестапо. У меня там знакомые.
— Вы с ума сошли! — возмутилась она. — Мою Девочку — на служебную псарню? Она не привыкла к такой жизни.
Я пожал плечами:
— Тогда сами ищите ей место, но ежедневно с пяти вечера прошу быть дома. Ясно?
— Слушаюсь.
Прошло три дня после встречи с Анни, а мне казалось — месяц. Я снова поехал в Вурцен. Можно было воспользоваться «фиатом» Готфрида. Ключ висел на вешалке, рядом с его шинелью. Я все-таки предпочел поехать поездом. В Вурцене, прогуливаясь под дождем по улице, зашел в магазин, купил ненужный мне галстук и, только убедившись, что за мной не следят, отворил калитку в высоком заборе фрау Шведе.
Анни увидела меня через окно кухни, выбежала в тонком платье под дождь, полетела навстречу по мокрым плитам дорожки, как когда-то по мосткам, кинулась ко мне:
— Это были лучшие дни в жизни! Я ждала тебя и знала, что увижу хоть ненадолго. — Задыхаясь, она обняла меня мокрыми руками. — Выполнено! Все передано Москве! Они подтвердили!
Мы вошли в дом. Усталость, которую я преодолевал все время, пока меня давило непереданное сообщение о Тегеране, теперь взяла верх. Все! Конец. Сел и закрыл, глаза. Можно ехать в Констанцу, в Берлин, к черту на кулички. Теперь — не думать. Просто сидеть и держать Анни за руку.
— У тебя дрожат руки, — сказала она. — Ну, посмотри на меня!.. Я сделала все, что могла.
— Это сейчас пройдет, Анни. Как ты смогла добиться…
— Подожди! Еще не все. Запоминай. Тебе назначена явка в Констанце. Улица Мангалия, магазин готового платья «Лувр», старший продавец домнул Дмитреску. Пароль — «Костюмная ткань Виндзор». Ответ — «Вы хотели сказать: уиндзер?» И еще: «Штурманку лично. Вам присвоено звание капитан-лейтенант. Награждены орденом Красного Знамени». А теперь уезжай немедленно. Прошу тебя.
— Почему? Что случилось?
Уже забыты были и усталость, и радость нового звания, и награда. Волнение Анни передалось мне. Она не скрывала его.
— Пока — ничего. Но у меня предчувствие…
— Что с тобой? Говори! Я не верю в предчувствия.
Анни приехала в Лейпциг, когда ее не ждали. Вызвала от имени Немлера нужного человека. Это не могло не навлечь подозрений. А Павел Иванович в Берлине тоже торопился, зная, что может быть разоблачен. Ему нужно было узнать, какие части и когда оберкомандо бросит в контрнаступление под Киевом. Ради этого он шел на риск, которого не позволял себе раньше. Я пытался отвлечь ее, переменить тему разговора.
— Не надо, — сказала Анни, — главное сделано, а теперь, пожалуйста, уходи, если ты любишь меня.
Она была права. Я не принадлежал ни ей, ни себе. Впереди — Констанца. Нельзя пропустить диверсантов в тыл флота.
Анни проводила меня до калитки:
— Альо-ша, я всегда жду…
