Продолжение разговора уже на следующий день.
В кустах разворачивалась рация. Ковров отстукивал позывные. Пелевин и Анни — в стороне. Шелагуров наблюдал за берегом и тихо рассказывал мне:
— В Керчи пробыл три месяца. Учили, как вот этих твоих типов. Уже готовили к, заброске, а тут наш десант. Школу эвакуируют. Не сдержался, не сумел спрятать радость…
— И снова в концлагерь?
— Да. Под Николаев. Этот лагерь подлежал ликвидации.
К нам приближались Пелевин и Ковров. Анни, освоившись с ролью Ирмы, лихо командовала ими:
— Мальчики! Побыстрей! Ковров, подайте мне таблицу!
— Если б не ты, — сказал Шелагуров, — попал бы я в душегубку. Мне уже было все равно.
— Все — к берегу! — закричал я. — Переползание к забору — сначала!
Тут появился Готфрид. Он впервые пришел на нашу тренировку и наблюдал, стоя поодаль.
— Герр Пелевин, — сказала Анни, — вы слишком быстро переползали в прошлый раз. Я не могла за вами угнаться.
Пелевин хотел возразить, но вмешался Готфрид:
— Почему вы так обратились к нему? Для вас он просто Костя, ваш муж.
— Для меня он просто хефтлинг! — жестко и высокомерно сказала Анни.
Я подошел ближе. Готфрид спокойно закуривал, но я понял, что его подозрительность уже на боевом взводе.
— Как вас понять, фрау Ирма? — спросил он.
— Очень просто. Хефтлинг, каких тысячи были в Заксенхаузене. Чтобы относиться к этому Косте как к человеку, мне нужно хотя бы иногда представлять его немцем.
— Психологически верно! — заметил Готфрид. — Вы приучаетесь смотреть на него как на своего.
— Да, до определенного предела, — ответила она, — но это не помешает мне пустить ему пулю в затылок при малейшем неповиновении.
«Психологически верно другое, — подумал я. — Чтобы не выдать своего отвращения к этому предателю, Анни нужно смотреть на него как на немецкого фашиста. И как удачно она ответила Готфриду, вывернув наизнанку свою психологию».
Готфрид постоял и ушел. Я продолжал тренировку:
— Попробуем вариант, когда группа вынуждена рассредоточиться. Фрау Ирма, ко мне! Пелевин, возвращайтесь, на берег! Ковров, можете покурить у забора. Шелагуров, задержитесь!
Мы остались втроем. Шелагуров уже знал, что Анни — та самая девушка, которая писала мне письма в училище. Он посмотрел на нее долгим, грустным взглядом.
— Ты очень счастливый, Алексей, — сказал он.
— Это благодаря вашим часам. Приносят счастье.
— Ты думаешь?
— Были бы они у вас, вы прошли бы мой путь, а я уже давно истлел бы где-нибудь в шталаге.
— Что говорить обо мне? — сказал он. — Моя жизнь уже схлынула.
— Я снял с руки часы:
— У меня просьба: наденьте их!
Он ни за что не хотел:
— Ни к чему! Тебе нужнее.
Анни сама надела часы на его руку:
— Вы обязаны взять их. Штурманские часы пригодятся, когда поведете корабль в Констанцу, за ним. — Анни улыбнулась Шелагурову, как умела она одна: губы смеются, а в глазах слезы.
— За кем? — Он держал руку на весу, и солнечный зайчик от стекла падал на лицо Анни.
— За мной, конечно, — сказал я. — Ведь мне надо вернуться сюда и, может быть, прожить тут до тех пор, пока в эту гавань не придут наши корабли.
Косой Франц возвращался с Пелевиным. Разговор кончился.
— Фрау Ирма, берите рацию! Шелагуров, вперед! Ковров, кончайте курить, ко мне!
Тренировка продолжалась…
За два часа до выхода в море я зашел проведать моих бандитов. Ковров вскочил, а Пелевин лежал на койке и напевал: «Николай, давай закурим, в саду девочек задурим…»
— Встать!
Он нехотя поднялся.
— Вы, кажется, думаете, что вы уже в России? — спросил я.
Пелевин ухмыльнулся, скривив губу:
— А мне — что Россия, что Германия. Вот моя родина! — Он хлопнул себя по карману. — Ради нее служу вам. Не бойтесь — не подведу.
Не стоило с ним связываться сейчас. Едва я вернулся в отель, как мне позвонили в номер из управления СД:
— Подполковник Ральф просит приехать немедленно. Машина ждет у подъезда.
Странный вызов перед самым отправлением! Захотелось хоть на минуту зайти к Анни, но я не позволил себе этой, может быть, последней радости. Спустился в вестибюль. Там ждали двое унтер-офицеров в гестаповской форме. Они отдали честь как полагается, но это еще ничего не означало. Я увидел машину со знакомым номером и пожалел, что все-таки не зашел к Анни. Внешне машина не отличалась от обычной, но там, внутри, перед задним сиденьем, стальные капканы, сжимающие ноги арестованного. Выдал Лемп? Или обнаружилось исчезновение подлинной Ирмы? Кто-нибудь подслушал мой разговор с Шелагуровым? Какую еще я мог допустить ошибку?
Я открыл переднюю дверку и сел рядом с шофером. Никто не возражал, но и это ничего не значило. Машина помчалась по затемненным улицам Констанцы. Слева здание банка, за ним, в переулке, зонтичная мастерская — явочная квартира, указанная мне Дмитреску. Теперь поздно!
Ральф не поздоровался, не предложил сесть. Но даже если он заявит, что я арестован, все равно не поддамся искушению застрелить его. Пока человек жив, последний шанс не потерян. Главное сделано. Операция «Тегеран» не состоится, и эти бандиты не выполнят своей задачи в тылу флота. Вот только Анни и Шелагуров… Я уже поверил, что спасу их…
Ральф заговорил:
