Это был мой первый обед в лагере. Потом я раздобыл себе консервную банку, но бурда, которую нам раздавали два раза в день, и кусок хлеба из отрубей с опилками едва поддерживали силы. Голод не покидал меня ни в бараке, ни на работе. Временами наступало полудремотное состояние апатии, когда предметы вокруг исчезают и под закрытыми веками плавают желтые круги. Я чувствовал, как тупею, остаются только животные стимулы самосохранения: есть, беречь тепло, не попасться на глаза зондерфюреру Кролю. Мысль о побеге казалась фантастической.
На развалинах сельскохозяйственных мастерских немцы строили авторемонтный завод. В кучах мусора и битого кирпича, который мы разбирали, иногда обнаруживались мины. Попадались разбитые винтовки, патроны. Все найденное оружие полагалось немедленно сдавать, но охрана не могла усмотреть за огромной массой заключенных. Я видел, как один человек подобрал обломок широкого штыка от винтовки СВТ и спрятал его под свое тряпье. Он повернулся ко мне, и я узнал своего спасителя — Петра. Он улыбнулся. Было странно, что кто-то может еще улыбаться.
Петро сказал, что его перевели в нашу бригаду. Это меня обрадовало на мгновение, но не все ли равно?
— Ты мне нужен! — заявил он.
— Зачем? — спросил я.
— Вместе теплее, — ответил Петро и снова улыбнулся, — вечером в бараке поговорим.
О чем? О кружке баланды? Или о том, кто из нас раньше сдохнет? Мне казалось, люди вообще разучились говорить.
Вечер пришел такой же, как всегда. Как вчера, как завтра. Сосед слева бормотал:
— Господи Иисусе Христе, помилуй мя!
Эту фразу он повторял несчетное количество раз. Даже когда он молчал, серые губы шевелились, и по их движению я узнавал слова, доводившие меня до умопомрачения.
Мокрый снег с дождем бил в крохотное окошечко. Под потолком собирался пар. Закутавшись в свое тряпье, я пытался согреться, чтобы уснуть наконец, не видеть всего этого, не слышать.
Вошел Петро, сел рядом со мной на нары, предложил махорки:
— Кури. Только потихоньку.
От сладкого дыма с отвычки закружилась голова.
— Я был три раза в концлагерях, — сказал Петро. — Этот — четвертый. Три раза бежал.
Так я и знал: заведет разговор о побеге.
— Куда бежать? Как? Вот послушай.
Слева доносилось! «Господи Иисусе Христе, помилуй мя…»
Петро спросил:
— У тебя есть мать?
Зачем это? Я не хочу помнить ни о чем!
— Нет у меня никого. И меня нет.
— Врешь! — сказал Петро. — Есть у тебя мать. И ждет. Мать, Алешка, это такое дело… Она чует, пока ты жив! Не смеешь лишать ее этого чувства.
На этот раз Петро больше ничего не сказал, но теперь каждый вечер он сообщал какую-нибудь новость. То узнал от вольнонаемных газосварщиков сводку Совинформбюро: «под Севастополем немецкое наступление провалилось», то прослышал, будто поблизости пошел под откос немецкий эшелон.
— Сам он пошел, что ли? Ясно? Ты пойми, Алешка: живем не среди палачей и сумасшедших. Живем среди своих!
— Знать, где проходит линия фронта… — сказал я.
Вероятно, Петро понимал эти слова лучше меня самого. Он положил руку мне на голову:
— Вот здесь, в наших головах проходит сейчас линия фронта, последний оборонительный рубеж.
Постепенно из простоватого мужичка, который спас меня на регистрации, Петро превращался в командира.
— Чего ты от меня хочешь, Петро?
— Слушай. Река есть река, пока течет. Вынь рыбу из воды — погибнет. Не дай бензина мотору — заглохнет. Не дай растению дождя — увянет. А солдат — всегда солдат.
— Понятно.
— Ничего тебе еще не понятно!
Я был зол на него. Он тормошил меня. Не давал уйти в единственное мое убежище — тупую отрешенность. Он приказывал и смеялся, сравнивал меня с полоумным богомолом:
— Тот тоже уходит, заглушает волю молитвой. Я хочу, чтобы ты остался человеком, Я требую этого, как старший по возрасту и по званию. Я хочу, чтобы твоя мать дождалась тебя.
— Кто ты такой, черт возьми… Кто вы, наконец?
— Говори мне «ты», как говорил. Здесь для всех — рядовой солдат. Самое высокое звание. И ты — солдат. Это — спасение.
Он все-таки добился своего. Теперь я сам старался преодолеть болезненную апатию. Вспомнилось морское правило: укачивает тех, кто бездельничает. А если от работы тельняшка мокрая, то никакая морская болезнь тебя не возьмет.
Моя тельняшка давно истлела, а шелагуровский хронометр был до сих пор цел. И снова я прислушивался по ночам к его тихому ходу, укрепляя себя в уверенности, что каждая прожитая секунда работает на меня. Это еще не было возвращением в строй. Иногда казалось: все разговоры Петра — самообман. И нечего барахтаться. Если не сдохну с голода, сойду с ума.
В те дни Петро доверил мне первую тайну. В лагере создан штаб подпольных боевых групп. И первое задание: искать и прятать все, что может служить оружием. Наблюдать за немцами, изучать их повадки, склонности. Замечать, когда они появляются на территории лагеря, когда уходят.
— Вот, к примеру, зондерфюрер Кроль, — говорил мне Петро. — Его оружие — не только пистолет и нагайка. Понаблюдай за ним.
