— Ясно! — сказал Мишка. — Значит, думаешь съездить и вернуться. А если не вернешься?
— Надо будет — не вернусь. Мало ли что могло случиться в дороге? Заболел, помер, партизаны убили.
— А разве под Киевом есть партизаны? — насмешливо спросил он.
— Есть.
— Ты их видел? Хоть одного?
— Вижу вот сейчас.
Он рассмеялся:
— Какой я партизан? Так, мешочник. Твоя пани вообразила черт знает чего со страха.
— А путевки она тебе выписывала тоже со страха? Давай кончать. А то, знаешь, поздно. Домой не доберусь.
— Испугался, муженек?
— У меня есть имя.
— Слышали! Анатолий Тепляков. А если взаправду?
— Взаправду — Штурманок. Так и передай своим.
Я хотел выйти на улицу, но он провел меня через огород, в другой переулок. На прощание пожал руку:
— Я подумаю. Может, и возьму тебя за крупой. Завтра приходи к двенадцати на Сенной базар. Около весов найдешь полуторку. На борту написано по-немецки: «Кирхгоф». Это — моя.
— Ты и машину угнал? — изумился я.
— Ну, зачем так грубо? Взял во временное пользование.
— А если тебя не будет?
— Не обессудь! Значит, не смог. Но учти, как там тебя — муженек или Штурманок: если помешаешь моей крупяной торговле, сам Эрих Кох тебя не спасет!
На том мы и расстались. Я спустился к Днепру. Он был сейчас совсем другим. Отсюда, с левого берега, река казалась полноводной и быстрой. За зеленью парков на том берегу подымался Киев. Низовой ветер летел по Днепру, кричали речные чайки. Искалеченные опоры мостов высились над водой, как бастионы разрушенной, но непокоренной крепости.
Полуторка с надписью «Кирхгоф» на борту, благополучно миновав заставу и мостик через речку Ирпень, катила по шоссе, изрытому танковыми гусеницами.
— Ну, что задумался? — сказал Мишка. — Пани свою вспоминаешь? Может, повернем назад?
Солнце светило по-летнему. В кабине становилось жарко.
Я снял пиджак, расстегнул рубашку. Уже три часа мы были в пути. Мишка насвистывал песню: «Ой, за гаем, гаем…»
— Теперь-то можешь сказать, куда едем?
Мишка рассердился:
— «Куда, куда»?! На кудыкину гору, от нашего забора до вашего плетня — ровно три шага вприсядку!
— Скажи хоть, когда приедем?
— Шофера — народ суеверный, — ответил он. — Когда выехал — знаю, а когда приедем — знает бог и его мамаша. Усвоил? А сейчас — привал! — Он вытащил из-под сиденья полбуханки хлеба и теплую флягу.
У меня тоже была фляжка, но не с водой, а с самогоном. Варвара дала мне ее в дорогу в дополнение к печеной картошке.
— Сто грамм за благополучный приезд? — предложил я.
Мишка не разрешил даже открыть фляжку.
— Когда еду за крупой — не пью. И тебе не дам.
Мне понравилось это запрещение. В нем чувствовался армейский порядок, и я уже видел себя среди партизан, которые без военной формы воюют, как подразделение на фронте.
Отдых продолжался недолго. Мишка спешил:
— Наше дело — наматывать километры на колеса.
Уже стемнело, когда на горушке у церкви мы увидели бронетранспортер и мотоцикл с погашенными фарами.
Мишка с ходу повернул на проселочную дорогу. Тут же вспыхнула фара мотоцикла, и он запустил за нами прямо с горы. Мишка, к моему удивлению, сбросил газ и поехал не торопясь.
— Все равно догонят! — сказал он. — Может быть, отбрешемся. Документы — в порядке.
Мотоцикл громко засигналил, потом раздался предупредительный выстрел, и мы тут же остановились, не глуша мотора. Обогнав нас, мотоцикл круто затормозил, занеся коляску на обочину дороги. Мишка сунул мне в руку карандаш и, уже вылезая из кабины, пробормотал скороговоркой:
— Под сиденьем — граната. Оружие — в бочке с солидолом.
Я не сразу сообразил — к чему карандаш. Черт! Это же запал!
Мишка скинул шапку, подошел к мотоциклу и протянул документы. Сквозь рокот мотора донесся разговор немцев:
— Gerade jener Lastuto! Kirchgof Fabrik. Schau mal![63]
— Aber die Nummer?[64]
Все ясно. Они ищут нашу машину. Номер Мишка перекрасил, а надпись оставил. Почему? Теперь это уже не играет роли. Сейчас они осмотрят машину, найдут оружие…
Было уже почти темно. Узкая дорога исчезала в полях. Сзади, над самой землей, под шапками крыш светились огоньки села, а вокруг — ни души. На горе ярко вспыхнули фары. Бронетранспортер идет сюда!
Мотоциклист крикнул мне:
— Выходить!
Я ответил по-немецки, что сейчас достану свои документы, полез под сиденье и вытащил оттуда знакомую гранату «РГД».
Мишка увидел, как я подымаю сиденье, что-то сказал и пошел к машине.
— Мишка, ложись!!! — распахнул дверку и швырнул гранату.
Мотоциклист не успел сорвать из-за спины автомат, Мишка ринулся под машину, и тут грохнуло! Осколки ударили по железу и по лобовому стеклу.
Дым взрыва еще не рассеялся, а Мишка уже сидел в кабине.
— О це — добре! — крикнул он по-украински, хотя до этого мы все время говорили с ним по-русски. Но, видно, такова уж человеческая природа, что в минуты наивысшего душевного напряжения мысли обретают форму именно на родном, материнском языке.
