По осени поставили забор. Зеленые прямоугольники из профлиста высотой два метра надежно отделили друг от друга двух подруг и поставили финальную точку, как казалось нерушимой, но на деле очень хрупкой, дружбе.
А следующей весной вдруг приехала Маня.
Шу в тот день незапланированно оказался на даче, привез маме забытые дома таблетки. Когда собрался уезжать, увидел, что путь ему преградила неизвестная (соседские он знал все) иномарка. Хозяина автомобиля долго искать не пришлось: калитка на участок Марьи Агафоновны была открыта, и оттуда разносился шум и незнакомые голоса. Шура заглянул к соседям и увидел неизвестную полную женщину, которая почему-то тискала близнецов, а те вяло сопротивлялись объятиям, но все же не вырывались из них. Рядом с женщиной переминался с ноги на ногу сухопарый немолодой мужчина в усах и кепке, сдвинутой так далеко на самый затылок, что глядя на него возникал только один вопрос – что за неизвестная науке сила удерживает головной убор и почему известная науке сила притяжения в данном случае не работает? Чуть поодаль стояли растерянные Марья Агафоновна и Виктор Степанович. Увидев Шуру, они обрадованно стали приглашать его зайти, чему Шура весьма удивился, ведь после случая с помидорами они почти не общались.
Услышав Шурино имя, незнакомка перестала тискать детей, а, развернувшись в его сторону, раскинула объятия и так решительно двинулась в его сторону, что он испугался и попятился назад.
– Шу! Шурик! Не узнал? Это же я!
Голос у нее был прокуренный, резкий, но с такими знакомыми интонациями, что Шу закрыл глаза – с закрытыми глазами вспоминалось почему-то быстрее. Закрыл и тут же открыл.
– Маня?! – ахнул и прижал к себе эту крепкую женщину с широкой спиной, совсем не похожую на ту Маню, что он помнил – тонкую, чернявую, верткую, с влажными карими глазами. – Маня! Как же ты изменилась!
Он отстранился, не отпуская ее, разглядывая и узнавая. Конечно, это была Маня – постаревшая, располневшая, но с той же черноглазой плутоватостью, наливными сочными щеками и чуть кривоватыми передними зубами – в детстве упала с горки лицом прямо в лед, крови вылилось целое ведро и Шу, стоявший на вершине этой самой горки очень боялся к Мане подойти; потом прибежала мама, помогла Мане подняться и увела домой обрабатывать раны, а Шурику сильно попало тогда за трусость и за то, что не помог девочке. С того самого падения Манины зубы стали расти неровно, но Маню это совсем не портило, а даже органично сочеталось с ее таким же, несколько кривоватым и неуравновешенным характером.
– Знакомься, Шу, это мой муж, – она кивнула в сторону кепочного усача, – Владимир Сергеевич.
Владимир Сергеевич энергично кивнул в ответ, при этом кепка на его голове не шелохнулась, но руку для рукопожатия не протянул.
– Володя отставной военный, у него сертификат, мы за детьми приехали, – хвастливой скороговоркой выпалила Маня. – Дом в Подмосковье берем.
– Понятно, – протянул Шура. – Долго здесь будете? Может, в гости ко мне придешь? Посмотришь, как живу, с женой познакомлю. Приходи!
– Да что ты, Шу! Мы уже сегодня, я только детей забрать!
И тут Шура случайно перехватил взгляд Марьи Агафоновны, которая смотрела на приемную дочь с такой горечью, разочарованием и даже – Шу готов был поклясться! – ненавистью, что ему стало неловко и за нее, и за Маню, и даже за себя, ставшего невольным свидетелем некрасивой ситуации.
– Мань, машину уберите, я проехать не могу, – еле выдавил он и, ни с кем не попрощавшись, почти бегом покинул участок.
Больше Маню не видел, в их город она так и не вернулась, детей не привозила, и Шу о ней очень скоро позабыл вовсе.
Правда, после той встречи на даче он навестил Марью Агафоновну.
Старая женщина была ему очень рада.
– Шурочка ты мой! – ласково улыбаясь, расставляла она на столе знакомые с детства советские чайные чашки в оранжевый горох, – ну как ты, Шу? Как Наталина?
Вдруг Марья Агафоновна спохватилась и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты. Шурочка, давно не бывавший в ее квартире, оглядывал слегка позабытую, но такую привычную обстановку: сервант с искрящимся острыми бликами хрусталем и сервизом «Мадонна», книжный шкаф с подписными Дюма и Вальтером Скоттом, большие уютные кресла-кровати, которые разбирались специально для припозднившихся и решивших остаться ночевать дорогих гостей – самого Шу и его мамы, отец всегда уходил домой. Правда теперь, вместо знакомых с детства пейзажей и натюрмортов, стены украшали многочисленные фотографии Мани и Оли с Колей, все тех времен, когда они жили у Марьи Агафоновны. Интересно, лениво думал Шура, прихлебывая слабенький чай, неужели нет снимков поновее, надо бы спросить.
– Шурочка, тебе принести конфетку к чаю? – крикнула из кухни Марья Агафоновна.
– Да, Марья Агафоновна! – прокричал он в ответ.
В стеклянной, с металлическими резными ножками, тяжелой конфетнице, принесенной Марьей – пластилиновые Коркуновы и разноцветные морские камешки, желтые самые вкусные.
– Угощайся, угощайся, – хозяйка подвинула вазочку поближе и снова спросила, – ну как ты? Как папа?
Про маму не спросила.
