– Нет! Для вас я ничего писать не буду.
– Для нас… не будете?.. – переспросили неприятно пораженные музыканты.
– Нет! Ровным счетом ничего!
– Почему же, господин Шуберт? – спросил один из них, задетый за живое.
– Мне думается, что мы такие же артисты, как вы! Во всей Вене не найдется лучше нас.
– Артисты! – вскричал Шуберт, залпом выпил последний бокал пунша и встал из-за стола.
Затем маленький человечек нахлобучил шляпу на лоб и угрожающе надвинулся на двух виртуозов, на высокого и приземистого.
– Артисты? – повторил он. – Музыканты – вот вы кто. Не больше! Один впился зубами в жестяной мундштук своей деревянной палки, а другой пыжит щеки и дует в свою валторну. И это вы зовете искусством? Это же ремесло, приносящее деньги, техника – и все! Да вы знаете, что сказал великий Лессинг? Как может человек всю свою жизнь только и делать, что кусать дерево с дырками! Вот что он сказал, – затем, обращаясь ко мне, – или что-то в этом роде. Не так ли? – И снова виртуозам: – Вы хотите называться артистами? Дудари, скрипачишки вы все! Я артист, я! Я, Шуберт. Франц Шуберт, известный всему свету! (Хотя и в запальчивости, в гневе и раздражении, Шуберт, как видим, был совсем недалек от истины. – Б. К.) Я. создал то великое и прекрасное, чего вам не понять! И создам еще более прекрасное! – К Лахнеру:
– Так ведь, братец, так? Наипрекраснейшее! Кантаты, квартеты, оперы, симфонии! Ибо я не просто сочинитель лендлеров, как написано в глупой газетенке и как следом за ней болтает дурачье, я Шуберт, Франц Шуберт! Чтоб вы это знали!..
Эта тирада, только, может быть, в еще более сильных выражениях, – ее общее содержание передано мною верно, – обрушилась на головы растерявшихся виртуозов. Они стояли, разинув рты, и не могли найти ни единого слова возражения».
При всем том Шуберт был бесконечно далек от самовлюбленности. Она претила ему. «Всем своим сердцем, – писал он в одном из писем, – я ненавижу ограниченность, порождающую у многих жалкую уверенность в том, что только то, что делают они, наилучшее, остальное же – ничто».
Он был скромен, как никто другой. Анна Фрелих, отличная певица и замечательный педагог, вспоминает:
«Шуберт очень часто заходил к нам и всякий раз бывал вне себя от счастья, когда исполнялось что-нибудь хорошее, написанное не им, а другими композиторами.
Как-то в одном из домов был концерт. Исполнялись сплошь песни Шуберта. В конце концов он прервал певцов, заявив:
– Хватит, хватит! Надоело!
Тогда было исполнено «Дорогу, дорогу!» из моцартовского «Похищения из сераля». По окончании номера Шуберт попросил спеть еще раз. Когда же певцы удовлетворили его просьбу, потребовал нового повторения.
– Спойте еще разок, прошу вас, – настаивал он. – Ведь это так прекрасно! Знаете, дорогая Анна, я мог бы все время сидеть в уголке комнаты и слушать, слушать, только и делать, что слушать…
После того как номер был спет в третий раз, он захотел услышать его снова. И только Зоннлейтнер положил конец его просьбам, заявив, что на сей раз вполне достаточно.
Примерно то же произошло на вечере у Кизеветтера, на котором присутствовали Шуберт, Зоннлейтнер, Вальхер, Иенгер. Здесь, кроме песен Шуберта, ничего другого не исполнялось.
Шуберт слушал, слушал, а потом сказал:
– Ну, знаете, с меня довольно. А теперь спойте что-нибудь другое.
Однако вернемся к Бауэрнфельду.
«Мы с Лахнером, – продолжает он, – постарались увести разгоряченного друга прочь. Всячески успокаивая его, мы проводили его домой.
На следующий день я с утра поспешил к другу, чтобы осведомиться о его состоянии, ибо был беспокоен.
Я застал Шуберта в кровати. Он крепко спал, с очками на лбу, как обычно.
По комнате была беспорядочно разбросана одежда. На письменном столе лежал полуисписанный лист бумаги, залитый морем чернил из опрокинутой чернильницы. На листе было написано: «В два часа ночи» – засим следовало несколько сбивчивых афоризмов и сильных выражений. Нет сомнения, все это было написано вчера, после сцены в кафе.
Одно из наиболее любопытных высказываний я выписал: «Нерон, тебе можно позавидовать, у тебя хватило сил растлить отвратительный народ пением и игрой на лире!!»
Я выждал, пока друг проснется.
– А, это ты! – произнес он, узнав меня, сдвинул очки на глаза и, приветливо, хотя и несколько смущенно улыбаясь, протянул мне руку.
– Выспался? – спросил я, вкладывая в свой вопрос особый смысл.
– Чепуха, – проговорил Шуберт и, громко смеясь, выпрыгнул из постели.
Я не мог обойти молчанием вчерашнюю сцену.
– Что о тебе подумают люди! – проговорил я с укором.
– Эти мерзавцы, – со спокойным добродушием ответил Шуберт. – Разве тебе не известно, что эти негодяи самые отъявленные интриганы на свете? Они и против меня интригуют. Мой урок они заслужили! Хотя теперь я раскаиваюсь. Я напишу им их соло. И они еще будут мне руки целовать. Этот народец мне хорошо известен!»
