Утро накатывает волной одуряющей слабости. Сквозь пульсирующий гул прорывается омерзительный стук дождя, и тело скручивает судорога. По рукам и ногам гуляет ноющая боль, сиплое дыхание обжигает пересохшие губы, на миллионы осколков раскалывается голова… Лиза — без макияжа, в свободной футболке и брюках — расчесывается возле зеркала и, прихватив рюкзак, уходит на учебу. А я в изнеможении прикрываю глаза.
Мышцы горят, суставы ломит, каждое движение порождает озноб, зубы выстукивают дробь. Теперь понятно, дело вовсе не в дожде — я подхватила нашумевший мутировавший вирус. Накануне, по пути в наш район, Херувимчик смачно чихал на весь салон, но заразилась, вероятно, только я — если принимать во внимание мое везение.
Варвара Степановна вечно пеняла на мой никудышный иммунитет и поила меня чаем с ненавистным медом и травами, но папа предпочитал традиционную медицину — вызов врача и таблетки. Главное, что я была не одна, и мне становилось легче от любых проявлений заботы. Теперь же я абсолютно беспомощна и даже не могу встать, чтобы отыскать в коробках градусник и принять жаропонижающее.
Кутаюсь в одеяло, адски мерзну, проваливаюсь в забытье… И оказываюсь в подсобке заброшенного музея, аккурат возле пугающей картины. На мне нелепая, вычурная одежда, броская бижутерия, высоченные каблуки, и я ненавижу их и себя… В следующий миг я ныряю в интерьер тесной убогой квартиры — кричу ребенку, чтобы тот заткнулся, захлопываю рамы, смахиваю на пол семечки и конфеты и наглухо задергиваю шторы. Прошлое застывает в переплетении цветовых пятен и линий, а я стою перед холстом с зажженной спичкой в руке, так и не получив на свои вопросы ответов.
Навязчивый бред то отпускает, то вновь без остатка поглощает сознание, выматывает, мучает, изводит. Из груди вырываются стоны — на ребра словно сбросили тяжеленный камень, и раскаленное дыхание ежеминутно прерывается кашлем.
Реальность подергивается сумеречным туманом, на обоях расцветают алые пятна пробившегося через тучи заката. В комнате бесшумно открывается дверь, и в темном проеме возникает знакомый силуэт. Спирит… Красивый, высокий и стройный, словно модель, и опасный, как рок-звезда. На нем черная косуха, драные джинсы и тяжеленные ботинки, и в этом прикиде он выглядит убийственно круто.
— В обуви нельзя… — остаюсь собой и пытаюсь душнить, но распухший язык прилип к нёбу, и повлиять на гостя не получается. Спирит хитро прищуривается, разворачивает стул Лизы к моей кровати, садится на него и берет меня за руку. Его прикосновение — обездвиживающее, пробирающее током, отзывающееся в каждой клеточке тела — вызывает в душе мощный шторм, но в секунду сменяется безмятежной, воздушной легкостью. Я тону в его светлой, завораживающей улыбке и снова повторяю:
— Почему мне так с тобой хорошо?..
— Потому что мне с тобой — тоже…
Просыпаюсь в кромешной темноте от посторонних звуков — кто-то гремит ключами в прихожей, убирает на полочку обувь, щелкает выключателем. Под потолком загорается лампочка, я мгновенно зажмуриваюсь и осторожно приоткрываю один глаз. Лиза забрасывает рюкзак под стол, достает из шкафа домашние шмотки и быстро переодевается, а я прислушиваюсь к собственным ощущениям и недоумеваю — озноб и ломота прошли без следа, вместе с ними схлынули злость и обиды. Мне все так же легко и спокойно, как в моменте, когда Спирит гладил мою ладонь, и от прикосновений горячих пальцев покалывало кожу, но это был всего лишь сон… Реалистичный, вычурный, красочный сон, какой случается только при повышенной температуре.
— Лиза, входная дверь была заперта? — приподнимаясь на подушках, на всякий случай уточняю я, и сестра с подозрением на меня косится:
— Конечно. Я только что открыла ее своим ключом.
Разочарованно вздыхаю, но вдруг замечаю стоящий на коврике стул, развернутый к моей кровати, и от глубочайшего шока теряю дар речи.
23
Когда-то давно я уже сходила с ума — лет до пяти сочиняла странные небылицы и увлеченно рассказывала их окружающим. Доводы взрослых, что такого не может быть, их просьбы и нотации на меня не действовали. Отчаявшись, папа отбросил предрассудки перед мозгоправами и всерьез собирался показать меня им. Однако бабушка его удержала. Вместо этого она подробно расспрашивала меня о фантазиях, уточняла детали и набрасывала заметки в блокноте. Она сделала все, чтобы я не считала себя ущербной, но я все равно это ощущала — по тревоге в глазах родных, по натянутым улыбкам, по долгим паузам в разговорах. Постепенно дни детства стали далеким прошлым, но мучительный стыд за дурацкие выдумки до сих пор испепеляет меня изнутри. Чем старше я становилась, тем незаметнее старалась казаться — лишь бы больше его не испытывать. Лишь бы не видеть досаду и страх на папином озадаченном лице.