Дзиньк – бесконечность окончена. Это на ее телефон пришло сообщение. Дзиньк – на его тоже. Обидно, но оба они, как заколдованные, откликнулись на племенной зов. В школьном чате видео с приказным хэштегом #смотретьсрочно. По условному рефлексу или скрывая смущение от оборвавшегося поцелуя, как бы то ни было, они повиновались.
– Что за дерьмо! – прошипел Йонатан.
Они смотрели видео, а их тени в утробе слона удлинялись, будто пытаясь оторваться и сбежать.
– Вот суки… Выключи!
Снова воцарились мрак и тишина, но уже совсем иные.
Йонатан резко вскочил и выскользнул из слона наружу. Когда Габриэла вылетела за ним, коридор был пуст, будто все люди в мире сейчас где-то сидели и смотрели видео с Габриэлой и Йонатаном в главных ролях – двадцать секунд, снятых без их ведома в тот день.
На галерее между книжным магазином и слоном пристроился секс-шоп. В витрине стояли два гротескных манекена: мужчина с кляпом во рту и прищепками на сосках и Чудо-женщина с плеткой в руке. Йонатан и Габриэла остановились перед витриной и принялись дурачиться, вести за манекены беседу, будто это самая заурядная пара.
– Дэвид, где пульт от телевизора?
– Лили, я ничего не хочу слышать, дочку на капоэйру сегодня отводишь ты!
– Дэвид, я не понимаю ни слова, вынь уже яблоко изо рта.
Им тогда было дико смешно, а сейчас смеялся весь чат, в котором выложили видео, вот только озвучка была совсем другая. Совсем не смешная, а грубая и мерзкая. Габриэла и представить себе не могла такого даже в самых жутких кошмарах. Телефон разрывался от комментариев. Ролик определенно стал гвоздем программы на кинофакультативе.
– Мама, там девочка, и она меня не плапускает.
– Попроси ее, скажи – пожалуйста, дай мне пройти, я хочу кататься.
– Но… но… она слиском больсая девочка!
Мать сюсюкающего молокососа заглядывает слону в пасть. Габриэла моргает, глядя на нее из темноты, как девушки из новостей, которые выводят из подвала психопата.
– Уйди оттуда, пожалуйста, ты пугаешь детей. Эй! Ты меня слышишь?
Габриэла кивает, словно ждала, пока кто-нибудь разбудит ее – если не поцелуем, то окриком. Она выкатывается из задницы слона, ошарашив пожилую женщину, ожидающую в конце горки.
– Тьфу ты. Напугала! – улыбается старушка и скалит зубы. Зубы у нее искусственные – слишком белые, парик на голове покосился, помада потрескалась, а огромная грудь колышется после каждого движения. Эта старушенция, явно из приличных и религиозных, совсем не похожа на ее бабушку, саркастичную атеистку, но Габриэла с радостью бросилась бы в ее объятия, которые та распахнула, поджидая внука.
Габриэла сбежала из школы не для того, чтобы шататься по Дизенгоф-Центру. Украденное у расписания время позорно растрачено впустую. Она должна немедленно уйти отсюда и добраться до… Виолончель!!! Где виолончель?!
– Кто приехал к бабуле?
Внучка влетает в объятия бабушки, захлебываясь от счастья:
– Еще!
– Извините, – едва удается произнести Габриэле. – Вы не видели виолончель?
– Простите? – сверкает зубами бабушка.
– Черный футляр… – бормочет Габриэла. – Минуту назад он был…
– Еще! – настаивает внучка.
– Никто не видел виолончель? – бормочет Габриэла, обращаясь к мамашам вокруг.
– Что она ищет? – переспрашивает какая-то из них.
Другая отвечает:
– Я не поняла. – И обращается к Габриэле, сюсюкая, точно с маленьким ребенком: – Что случилось, милая?
Габриэла непроизвольно дергает молнию на рюкзаке на груди, но вспоминает, что телефон остался дома. Нельзя из дома выходить без телефона. Это вопиющая безответственность! С другой стороны, а кому ей звонить? Маме, которая не знает, что она прогуливает школу? В консерваторию, одолжившую ей на год инструмент стоимостью в сорок тысяч шекелей? Йонатану?
Она озирается сквозь слезы: уголок с матами, уголок для пеленания, кофейный уголок, ближний угол, дальний угол… Сколько углов может быть на одной игровой площадке?
“Если тебе, Габриэла, удастся сдвинуть с места одну ногу, возможно, другая нога и согласится последовать за первой”. Колокол вины начинает биться в пространстве между ушами.
Дин. Дон. Дин. Дон.
Внучка, в очередной раз переваренная в слоновьем брюхе, плюхается на попу и тут же объявляет:
– Еще!
– Перерыв, – умоляет бабушка.
– Не перерыв! – требует малолетняя диктаторша. – Еще!
Виолончели. Дин. Нет. Дон.
“Боже!.. Боже!.. Какая же ты инфантильная, – клянет себя Габриэла. – Зачем тебе нужно было лезть в слона и вызывать призраков прошлого?”
Игровая площадка во власти хаоса. Человечий детеныш пытается накормить яблоком младенца в подгузниках, папаша тащит своего первенца в тряпичной переноске, а детишки всех видов и мастей один за другим карабкаются по лестнице и исчезают в слоне-ковчеге.
Может, когда она пришла сюда, виолончели за спиной уже и не было?
“Иди и ищи”, – гудит в ней рефрен, точно древняя заповедь.
И пойдет Габриэла и обыщет вдоль и поперек весь Центр.
– Простите, – обращается она к двухметровому татуировщику. – Я не оставляла у вас большой черный футляр?