Жизнь упала, как зарница,Как в стакан воды ресница.Изолгавшись на корню,Никого я не виню…Хочешь яблока ночного,Сбитню свежего, крутого,Хочешь, валенки сниму,Как пушинку подниму.Ангел в светлой паутинеВ золотой стоит овчине,Свет фонарного луча —До высокого плеча.Разве кошка, встрепенувшись,Черным зайцем обернувшись,Вдруг простегивает путь,Исчезая где-нибудь…Как дрожала губ малина,Как поила чаем сына,Говорила наугад,Ни к чему и невпопад.Как нечаянно запнулась,Изолгалась, улыбнулась —Так, что вспыхнули чертыНеуклюжей красоты. —Есть за куколем дворцовымИ за кипенем садовымЗаресничная страна, —Там ты будешь мне жена.Выбрав валенки сухиеИ тулупы золотые,Взявшись за руки, вдвоемТой же улицей пойдем,Без оглядки, без помехиНа сияющие вехи —От зари и до зариНалитые фонари.1925<p>«Из табора улицы темной…»</p>Я буду метаться по табору улицы темнойЗа веткой черемухи в черной рессорной карете,За капором снега, за вечным за мельничным шумом…Я только запомнил каштановых прядей осечки,Придымленных горечью — нет, с муравьиной кислинкой,От них на губах остается янтарная сухость.В такие минуты и воздух мне кажется карим,И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой;И то, что я знаю о яблочной розовой коже…Но все же скрипели извозчичьих санок полозья,В плетенку рогожи глядели колючие звезды,И били вразрядку копыта по клавишам мерзлым.И только и свету — что в звездной колючей неправде,А жизнь проплывет театрального капора пеной,И некому молвить: «из табора улицы темной…»1925* * *На мертвых ресницах Исакий замерзИ барские улицы сини —Шарманщика смерть, и медведицы ворс,И чужие поленья в камине…Уже выгоняет выжлятник-пожарЛинеек раскидистых стайку,Несется земля — меблированный шар, —И зеркало корчит всезнайку.Площадками лестниц — разлад и туман,Дыханье, дыханье и пенье,И Шуберта в шубе застыл талисман —Движенье, движенье, движенье…3 июня 1935* * *Возможна ли женщине мертвой хвала?Она в отчужденьи и в силе,Ее чужелюбая власть привелаК насильственной жаркой могиле.И твердые ласточки круглых бровейИз гроба ко мне прилетелиСказать, что они отлежались в своейХолодной стокгольмской постели.И прадеда скрипкой гордился твой род,От шейки ее хорошея,И ты раскрывала свой аленький рот,Смеясь, итальянясь, русея…Я тяжкую память твою берегу —Дичок, медвежонок, Миньона, —Но мельниц колеса зимуют в снегу,И стынет рожок почтальона.3 июня 1935, 14 декабря 1936* * *
