– Куда вы? – всполошился Григорий Петрович. – Думаете, я умом тронулся? Душенька, я отлично помню, что советов вам не давал. У меня лишь на имена памяти нет, в остальном нынешним щелкоперам, ботоксоведам и лазероводителям я фору дам. Только и умеют, что аппараты включать. Как вас зовут, красавица?
– Евлампия, – вздохнула я, думая, как лучше удрать от милого, но впавшего в маразм дедули, – Романова.
– Царская фамилия, – восхитился профессор.
И тут в кабинет влетел парень в хирургической пижаме со словами:
– Анна! Немедленно выпиши рецепт Масляковой.
– Кто позволил прерывать прием? – вознегодовал старичок.
– Я думал, вы один, – забыв извиниться, сказал юноша.
– Как видите, разлюбезный друг, я занимаюсь пациенткой… э… э… напомните ваше имя?
– Евлампия Романова, – исполнила я уже надоевшую арию.
– А теперь, уважаемый коллега, хочется послушать ваше мнение в отношении данного случая, – улыбнулся Григорий Петрович. – Дама не простая, состоит в родстве с правящим монархом, ранее наблюдалась у Пирогова и Сеченова. В отношении такой особы надобен консилиум. Нуте-с!
Я собралась сказать, что мне не сто лет, я не современница великих врачей, родилась в то время, когда от них остались лишь портреты в энциклопедиях, но не успела. Парень подошел ко мне, схватил за щеку и затараторил:
– Имеем бульдожьи брыли, грыжи под глазами, избыток верхних век, опущение бровей, ослабление тургора, рот вдовы и шею черепашки.
Я уставилась на хирурга, а тот пел соловьем:
– С шеей поступим просто: сорок пять сеансов обжига лазером, плюс инъекции филера. С тургором справимся посредством буколитического массажа, брови подвздернем степлером. А вот брыльки, глазки и ротик – это скальпель. Но в принципе ерунда, разрезик тут, там, здесь, шовчики спрячем в ямках, полирнем личико – и будете конфета-бутон. За недельку управимся. Для закрепления эффекта нижнюю губу слегка подкорректируем. Сейчас такой рот уже не носят. И я бы посоветовал убрать комки Буше, вернее, переместить их в район скул.
– Комки Буше, – ошалело повторила я. – Они где находятся?
– В щеках, неужели не знаете? – удивился врач. – Не предполагал, что в столице еще есть люди, не имеющие понятия о комках Буше. Никогда не тороплю пациенток, подумайте и приходите, я из вас сделаю веселую ромашку. О’кей? Так где Аня, Григорий Петрович?
– Это кто? – заморгал старичок.
– Ваша сестра, – уточнил бодрый хирург.
– Не говорите ерунды, друг мой, я всю жизнь один наследник у папеньки с маменькой, – торжественно заявил профессор.
Хирург развернулся и убежал.
– Нет, вы видели! – возмутился дедок. – Ни мне здравствуйте, ни вам до свидания. Кто он такой?
– Хирург, – вздохнула я и пощупала свои щеки.
Интересно, где эти комки Буше расположены и чем они неприятны? До сих пор я полагала, что вполне симпатична, но сейчас моя уверенность зашаталась. Шея черепашки! Вмиг вспомнилось, как выглядит рептилия, и мне стало совсем плохо.
– Как его зовут? – продолжал недоумевать профессор. – И вы кто?
– Евлампия Романова, – обреченно представилась я.
– Душенька, вы, наверное, расстроились, – зачирикал Григорий Петрович. – Совершенно не стоит. Посетивший сей кабинет ферт нес несусветную чушь. Да, у вас наблюдаются некоторые проблемы, но они скромные. Неполадок с пигментацией! Но это естественно, когда человек перешагнул на восьмой десяток.
Я икнула.
– Не впадайте в панику, – нежно сказал Григорий Петрович. – Зачем вам скальпель? Тяжелый восстановительный период, рубцы и прочий восторг. И ваш возраст, нет, нет, вы чудесно смотритесь на девятом десятке, но наркоза вам не надо, не надо! Операцию я рекомендую всем только по жизненным показаниям. Можно чудесно обойтись без ножа.
– Правда? – обрадовалась я.
– Естественно, дорогая… э… э…
– Евлампия, – услужливо подсказала я.
– Чудесное имя! – впал в восторг профессор. – У Пирогова была кошка Евлампия. Или у Сеченова? Хотя, возможно, она жила у Маркса…
Я потихоньку встала.
– Вижу, вы спешите, – засуетился Григорий Петрович, наклонился и вынул из ящика небольшой коричневый пузырек. – Прошу, откушайте.
– Что там? – предусмотрительно осведомилась я.
– Лично мной разработанный осветлитель кожи, – хитро улыбнулся дедуля, – угощаетесь – и конец истории.
– В смысле, совсем конец? – насторожилась я. – Меня это не устраивает, я планирую еще пожить. В конце концов желто-коричневый цвет лица счастью не мешает.
Григорий Петрович всплеснул руками.
– Любезная моя, э… как вас зовут?
Я почувствовала себя безумным попугаем.
– Лампа.
– Замечательное имя, – потер руки хозяин кабинета. – Дорогая Евлампия, вы, похоже, считаете меня безумцем?
– Нет, нет, – возразила я.
Григорий Петрович заквохтал.
– Увы, я всегда забываю имена. Ничего с этим поделать не могу. Я уж не молод, а старость не радость. Долгое время работал за границей, вернулся в Россию и, представляете, не узнал родную дочь. Майечка тоже врач, она этой клиникой владеет. Девочка меня обняла: «Папа, папа, как я рада, что ты снова в Москве, будешь у меня работать, вот твой кабинет». А я на нее смотрю… чужая совсем, сердце мое молчит при виде нее, и вот, гляньте…
