Тебя одну в лугах…»
Куплеты были одинаковые, менялись только слова припева:
– «Катрин, Катрин, Катрин моя,
Любимая, прекрасная!
Как хорошо, что встретил я
Тебя одну в стогах…»
– «Мадлен, Мадлен, Мадлен моя,
Чудесная, красивая!
Как хорошо, что встретил я
Тебя одну в лесах…»
Казалось, это будет продолжаться до бесконечности, но тут Анри завел последний куплет:
– Исчезло солнце за горой,
А волки съели хрюшек.
Но не забудет пастушок
Возлюбленных пастушек.
И будет он сидеть впотьмах
Один на стоге сена,
Ему не вырваться никак
Из сладостного плена:
«Мари, Мари, Мари моя!» – прошепчет он в тиши.
«Катрин, Катрин, Катрин моя!» – разносится в глуши.
«Мадлен, Мадлен, Мадлен моя!
Любимая, прекрасная!
Я всех вас встретил, встретил я…
Я не забуду вас!»
Популярная песенка, обожаемая Карменситой, произвела хорошее впечатление и на Генриетту. Зато, напомнив о друзьях, навеяла тяжесть на душе Анри.
– А что еще ты знаешь в этом же духе? – спросила баронесса.
– Знаю, госпожа.
– Спой скорее!
Но Анри исполнил то, что больше всего отвечало его настроению:
– Приди, весна, в далекий край,
Жизнь светом озари
И всем влюбленным открывай
Историю любви.
У южных ласковых морей
Жила любовь моя.
Он был красив, как Прометей,
Была прекрасна я…
Но ты уехал за моря,
А я осталась ждать,
Любовь жила во мне, горя,
Не смея остывать.
Как много лет сидела я
На камне у воды.
Истлело платье алое,
Что подарил мне ты.
А я ждала, всю жизнь ждала
Тебя, любимый мой.
Я клятву верности дала
В разлуке роковой.
Но рассказал о том народ,
Что есть на свете дом
И милый счастливо живет
С женой любимой в нем…
Приди, весна, в далекий край,
Жизнь светом озари
И гимн моей любви играй,
И счастье всем дари…
Анри замолчал, перебирая струны.
В розовом зале царило безмолвие.
А когда затихли последние минорные звуки, Генриетта тихо спросила:
– А ты мне будешь петь такие песни?
– Зачем? – возразил герцог. – Они заразят вас, дочь моя, своей меланхолией!
– Отец! – резко произнесла баронесса. – Я уже повзрослела, и мне самой решать, что слушать.
– Но я нанял его веселить тебя, а не …
– Я всё сказала! – заявила Генриетта, и герцог умолк.
– Человеческая душа так устроена, – негромко молвил Анри. – Что ей необходимо не только смеяться, но и плакать. А когда люди лишь веселятся и радуются, значит, они сошли с ума.
– А ты не дурак! – удивилась баронесса.
– Вы слишком добры ко мне, – юноша под покрывалом улыбнулся.
– Отец! Ты мне его даришь? – спросила Генриетта, и этот больно хлестнул Анри.
– Если вы пожелаете, я стану вашим преданным другом, – сказал он.
– Ерунда какая-то! – воскликнул возмущенный герцог. – Шут предлагает дружбу моей дочери! Вы слышали когда-нибудь о подобной наглости? Дочь моя, он ваш, я его уже подарил вам!
– С каких это пор я стал вашей собственностью? – теряя самообладание, спросил юноша.
– Ах, вот как ты заговорил! – взорвался господин де Лонгвиль. – С того момента, как ты принял мое предложение, ты мой! Вон отсюда, ничтожный шут, и не смей на глаза мне попадаться!
– С превеликим удовольствием! – ответил Анри, отложил лютню и, пройдясь колесом по залу, покинул помещение.
Герцог долго не мог прийти в себя:
– Я подобрал его, нищего бродягу, а он смеет вступать со мной в спор. Как у него рот открывается! Он что, возомнил себя ровней мне?! Я велю его выпороть и посадить в подвал, чтобы остудить его наглый плебейский пыл!
– А, по-моему, остыть нужно вам, дорогой отец! – внезапно отрезала Генриетта. – Не знаю, где вы его нашли, но отныне он под моей защитой, и вы с ним ничего не посмеете сделать.
– Но, дочь моя, он и с вами не станет церемониться! Ему необходимо указать на его место!
– Я пойду к себе, – баронесса встала из-за стола.
– Вы уже покидаете меня? А я надеялся поговорить с вами об очень важных вещах…
– О чем? – резко оборвала его Генриетта.
– Об обстоятельствах вашей свадьбы с графом до Лозеном.
– Мне совершенно безразличны эти обстоятельства, впрочем, как и сам господин граф! – заявила она и, не давая отцу опомниться, вышла из зала.
– На беду я приютил этого проходимца! – сам себе сказал герцог. – От него необходимо избавиться… И как можно скорее…
Он окинул помещение взглядом затравленного хищника.
У окна, сливаясь одеждой с чернотой сентябрьской ночи, стоял его лакей Жан.
– Он меня подарил! – бормотал Анри, лежа на кровати и уткнувшись носом в собственные ладони. – А потом передумает и еще продаст кому-нибудь! Это неслыханно! Я больше не принадлежу себе! Нужно найти способ убраться из этого славного места! Но как?..
Он убеждал себя в чем-то, досадовал и возмущался и в то же время сознавал, что не в силах противостоять неведомой могущественной силе, заманившей и удерживающей его тут.
– В конце концов, куда я побегу на ночь глядя? – спросил он самого себя и тут же принял решение, что с первым же лучом солнца покинет этот замок; почему-то его в этот момент совсем не заботили обстоятельства побега, хотя крылья у него пока еще не выросли.
Обманув самого себя ложными обещаниями, он спокойно уснул.
А приснившееся той ночью навсегда лишило его покоя.
