Хорошенькая была Неля, милашка такая — у височков волосы пушились, реснички словно птичьи крылышки трепетали; с выпрыском верб за городом и Нелин носик обсыпали аккуратные веснушечки. Грудастенькая, сдобная, уютная была она в свои неполные тридцать. Муж ее обожал, не дозволял бежать после работы в детсад за детьми — сам ходил.
Не тускло сидело обручальное кольцо у нее на пальчике, а фундаментально, уверенно, широко — на все двадцать граммов.
Весной, когда в отдел треста, где работала Неля, напропалую ломилось солнце и стол вместе с Нелей утопал в потоке лучей, Неля откидывалась на спинку стула и томно стонала:
— Господи, как работать не хочется, сейчас бы у окна звякнули шпоры, рыцарь на коне — и несемся мы с ним в чисто поле!
«Рыцарь» звонил из своего НИИ и докладывал о добытых в недрах институтской столовой продуктах.
— Ох, как все надоело, одно и то же каждый день, — говорила Неля, сморщив хорошенький носик и отодвигая телефон. Окидывала широко распахнутыми глазами женщин, разведенок и брошенок, и с силой выталкивала, как выстреливала: — И чего вы сидите дома? Я бы на вашем месте веретеном крутилась, цветы бы принимала от вздыхателей, ух, уж я бы на вашем месте не закисала!
Женщины тоже смотрели на нее широко открытыми глазами: никому из них никто не дарил таких подарков к Восьмому марта и дню рождения, как Неле. Обожал ее Монастырь — так Неля преобразовала его фамилию.
Монастырь между тем успешно что-то внедрял на нефтяных промыслах и получал нешуточные премии. Неля утопала в кружевах, обедала не в примитивной трестовской обжорке, а в ресторане через дорогу. Солнце все нежнее ласкало ее ушко с бриллиантом, а она тосковала о смутной свободе, и журила сотрудниц за неумение разнообразить одиночество, и все повторяла, как клялась:
— Да я бы на вашем месте!
Монастырь купил автомобиль, обкатывать его поехали дружной компанией, после мальчишника. За городом за руль сел его друг…
Страховку Неле помогли выбить друзья. Памятник из черного мрамора поставил НИИ — Монастыря любили, уважали, он был мозгом ведущего отдела, его разработки еще долго потом внедрялись на Севере.
Прошли годы. Усталая, похудевшая женщина с морщинистым лицом и спущенными чулками металась от кассы к отделам магазина, ничего не замечая вокруг. Странно было видеть бриллианты в ушах по соседству с наспех накрученным и заткнутым гребенкой пучком волос на макушке, выбившаяся прядь волос падала со щеки на рот, и женщина ожесточенно отдувала ее. Это была Неля.
К выходу она шла с полными сумками в обеих руках, глядя под ноги, шла медленно. Так ходят женщины, которых дома ждут одни заботы, бесконечный стир-пар-жар.
Наверное, она нашла свое место.
Зашла в воскресенье к соседям. По телевизору показывали фильм «Анна Каренина». Глава семьи плотно контактировал с происходящим на экране, сын в своей комнате возился с магнитофоном, а хозяйка, выпрыгивая из кухни, не теряя из виду ход действия фильма, сочетала переживания Анны с жаром духовки. С моим приходом она окончательно осела на кухне, а я возле нее.
— Ты смотри кино-то, — говорю ей, — я тоже посмотрю.
— Да ну его, — отвечает, — все известно. — И вдруг, ожесточившись, выпалила: — За то время, что она плачет на протяжении фильма, можно гору белья перестирать! Ее бы на мое место… Ну чего ты на меня смотришь? Мне на работе счетчик километров подарили к 8 Марта. Шутки ради в воскресенье как-то нацепила. И что ты думаешь? Десять километров намотало. А еще часа полтора по очередям стояла, этого он не считает.
Фильм кончился. Хозяин заглянул на кухню:
— Скоро есть будем?
— Надо же, проголодался! А я тут что, спала? Все воскресенье на кухне, в зеркало некогда посмотреться!
Оконное стекло на кухне отпотело, затуманилось. Муж соседки подошел к окну и написал: «22 градуса злости!»
Меня разобрал смех: снаружи, судя по термометру, действительно было 22 градуса.
Подняв лицо от плиты, хозяйка мельком глянула на стекло и, оттаивая, улыбнулась.
Императрица Александра Федоровна — венценосная супруга Николая II (в девичестве принцесса Гессен-Дармштадтская Алиса) — 26 февраля 1917 года писала Николаю:
«Ходила на могилу нашего Друга (так в царской семье называли Григория Распутина. —
