— Ну вот, от жадности набрала десять стаканов. Полтинник стакан. Дороговато, думаю, да ведь робят, внуков, думаю, угощу, оне эдаково не пробовали. Че, девка, делать, ежели я теперя как пестерь дырявый. Обличье и говорье деревенское, а до того из деревни выдернуло, что никак комель не обрастат, все про деревню знаю и помню, а что с того толку? Никак не приноровлюсь жить в городе, с оглядом. В деревне, вишь, привыкли жить на виду. Если кто мухлюет, дак к тому только в крайности придешь, уж знашь, каку пакость может устряпать, сторожишься. А тут… Умалинят, что не разберешь, который врет, а который правду бает. Так подманерятся, так обают, что стыдно не поверить. Дак вот. Шишига тот с коноплем мне махорку продал. Дома только, как очки надела, разглядела. Ошушукать бы его, окаянного. А где взять? И как было не поверить? Я помню, как мы коноплё молотили, пылищи наглотаешься. Уваженье к этому труду поимела. А он, шишига, гли-ко че выробил! Ну, синички склевали коноплё, а табак остался…
— Но зачем же так делать? — вопрошала я тетю Катю.
— Дорожиночка ты моя, не примай близко к сердцу. Ни один шишига две жизни не живет. Хапай не хапай. А совесть замаиват — каждого в свой срок. По-своему.
Она ушла. Я вынесла корытце на балкон, вспомнив совет деда. И сечку спрятала.
Утром снова пришла тетя Катя.
— А какой он из себя?
— Кто, тетя Катя?
— Ну, этот, корытник.
— Такой… чистый весь, с рыжей бородой…
— Ага, с бородой. — Она ушла, занятая какими-то своими мыслями.
День прошел, другой. Неделя. Потом я уехала в командировку. Солнце уж вовсю таращилось на снег, появились прогалинки. Выйдя зачем-то на балкон, я обнаружила, что корытце с торцов оскалилось трещинами, заметно усохло. В досаде я отбросила его в дальний угол, словно полено для растопки.
И еще прошло время.
— Можно тебя оторвать-то? — На пороге стояла тетя Катя. — Выкараулила я его.
— Кого, тетя Катя?
— Корытника! — сказала она с мстительным блеском в глазах. — Кажинный день ходила на базар.
— Зачем же?
— А затем, что очень мы распустили их. Дума меня замаяла. А этот твой корытник — настоящий шишига. Не хошь, мол, не бери. Я сама не брала и народу не давала брать. Стояла при нем и всем про его халтуру толковала. Завтра воскресенье, припрется. Доконаю его наглядно. Давай свое корыто! Или вобче больше не придет, или корыты будет ладить по совести. Больно мы богатые стали и терпеливые. Нам ярмо на шею, а мы еще и кнут подаем!
Сунув под мышку то, что теперь вовсе не походило на корытце, она ушла.
Современных бабушек, которые вот только что ушли на пенсию, никак и бабушками назвать язык не повернется. В брюках, с модной стрижечкой, разговор о направлениях моды поддержат. Но от таких мало что интересного услышишь, иная и квашню ставить не умеет. Лично меня они не привлекают. Хотя каждая на своем месте хороша и незаменима. Многие такие летят на Север к своим деткам и только что родившимся внукам.
Поэтому не только я, но и вся очередь к стойке, где шла регистрация авиабилетов, оживилась, когда неведомо откуда рванулась самая настоящая старушка — в стеганой ватной телогрейке, в пимах с галошами и в туго перехваченном одним косяком вокруг шеи стареньком пуховом платке.
— Тут в Сургут регистрируют? — бойко осведомилась она.
— Тут, бабка, тут, — отозвался парень, улыбаясь во весь рот.
И то! У бабки два мешка — один на спине, другой, в связке с ним, на груди, огромные, а в руке ведро эмалированное.
— Ну-ко, робята, пустите меня! — не сомневаясь, что пропустят, велела бабка.
Пропустили.
— Багаж есть? — просветлело вдруг лицо работницы по ту сторону стойки.
— Есть! Как не быть? — словно удивилась бабка.
— Давайте на весы, — поторопила ее регистратор.
— Не могу, — кратко доложила бабка. — У меня все прилажено — не взнять обратно.
Регистратор настаивать не стала и вернула билет.
Я увидела ее лицо. Глаза, голубые-преголубые, светились каким-то озорством, а вот само лицо было до того стареньким, что, казалось, не осталось уж и кусочка, которое бы еще могло сморщить время.
Объявили посадку. Меня к этой старушке манило как магнитом, чувствовалось, что пожила она многонько, а вот на Север зачем?
Я было хотела помочь. Да куда там! Но ведро все же отдала. Я так и перегнулась.
— Кирпичи, что ли? — не удержалась.
— Пошто хоть кирпичи-то? — обиделась она. — Снизу грузди, потом огурцы, потом помидоры.
Был февраль. Морозы стояли лютые. Не про старушек погодка, не для таких дальних путешествий.
— А чего ж вы не поездом в Сургут-то? — спросила я, когда мы уселись в самолете рядом.
— Долго поездом, мне надо скорей! — бойко ответила она, прилаживаясь поудобней в кресле под ремнем. — А ты тоже в Сургут или дале?
— В Сургут.
— И я в Сургут.
Ей, видимо, не терпелось поговорить, возбуждена она была всеми этими требованиями стюардесс оставить мешки в грузовом отсеке, а она не могла — у нее там все устроено для того, чтобы мешкам рядом с ней лететь.
