Петер наблюдал с интересом, как вельможи картинно прицеливаются, и принимают красивые позы, как бы демонстрируя, что будь их воля – уж они бы ни за что не промахнулись. Увы, пока ее величество не изволили пожаловать – начать стрельбы никто не мог. Яков с завистью оценивал наряды титулованных особ – для охотничьих столь яркие и расшитые золотом, что затаись такой охотник в лесу – его тут же задрал бы ревнивый кабан. Дамы демонстрировали искусство своих портних – в покрое смелых амазонок, и пальма первенства была здесь у портнихи обер-гофмейстрины Лопухиной, чей изощренно пошитый лиф скрывал пикантную тайну прекрасной княгини. Не знай Яков, что княгиня брюхата, нипочем бы сейчас не догадался – такой тонкой казалась ее талия.
В отсутствие венценосной кузины прекрасная цесаревна Лисавет давала собственное смелое представление – в духе незабвенного Вильгелльма Телля. На голову мальчишки-пажа возложено было яблоко, и плутовка-цесаревна демонстративно целилась в жертву из богато инкрустированной двустволки, как будто надеялась привлечь чье-то внимание. И – не прогадала. Лисавет красиво выгнулась в охотничьей стойке, и отставила ножку – поистине крошечную для девицы такого роста – и Яков, и повеса Петер залюбовались ею, как и тогда, впервые, на горке. И все мужчины на балконе пожирали глазами шалунью-царевну, все, пожалуй, кроме одного.
- Ваше высочество, нижайше прошу прощения, - холеная рука с розовыми ноготками легла на вороненый двойной ствол, матовый воск отразился в зеркальной черни металла, - Регламент не дозволяет целиться прежде, чем будет подан знак. И этикет – не позволяет вам целиться в человека.
Обер-гофмаршал говорил по-французски, мурчаще грассируя – словно перекатывал языком серебряный шарик, и голос его звучал при этом холодно и отстраненно. Цесаревна отвела взгляд от прицела, опустила ружье – лениво, словно нехотя:
- Регламент, гофмаршал? Этикет, бонтон, бонмо? – в голосе ее, высоком и звонком, слышалась издевка, - Я и не хотела стрелять, вовсе не хотела, Ренешка, я только желала позлить тебя, - по-русски проговорила Лисавет, не глядя, передала ружье назад, своему егерю, и вдруг кончиками пальцев взяла обер-гофмаршала за подбородок и повернула его лицо – к себе, с почти незаметным усилием, - Ты же злишься, Ренешка?
- Да ведь она – в лоскуты… - на ухо прошептал Якову догадливый Петер, - Накушались ее высочество…
Из-за спины цесаревны вынырнул текуче Лестенцио-Лесток, что-то горячо зашептал ей на ухо, и рука цесаревны опустилась. Пальцы разжались, выпустили жертву. Гофмаршал, все это время стоявший неподвижно, как золотое изваяние, и лишь трепетавший ресницами, усмехнулся – уголочком рта – снял с головы оцепенелого пажа алое яблоко и неспешно удалился по своим гофмаршальским делам, танцующей придворной походкой, игриво подбрасывая яблоко в ладони.
- Отдаст прекраснейшей, - сострил Петер.
Яков по случайному везению поймал один взгляд – способный вспороть и прожечь собою полированные доски балкона. Нати Лопухина так смотрела на шалунью Лисавет – если бы взгляды умели убивать, цесаревну разорвало бы уже надвое.
- Хорошо, что я успел к вам, мои петиметры, - профессор Бидлоу выплыл на балкон, вместе с ароматом рябиновки и кунтушовки, - Яков, я имею для тебя отличную новость.
- Какую же, дядюшка? – вопросил Ван Геделе, во глубине души уже зная – какую.
- Я имел честь говорить с предметом твоих стремлений, - профессор подмигнул, - И моя протекция имела успех. Правда, твой будущий патрон пообещал для тебя – маленький экзамен, но я думаю, это будет несложно. Что он знает о медицине – полковник и дипломат? Ландрат? Вряд ли более тебя.
Яков отметил про себя, что дядюшка, как и цесаревна – изрядно хорош, то ли деревенский воздух так влияет, то ли крепкие русские напитки.
- Буду рад соответствовать, - отвечал он пространно, - запросам господина ландрата. Он не поведал вам – когда мне предстоит держать экзамен?
Профессор потер лоб:
- Он спешил, я и не понял толком. Как я думаю – пришлет за тобою. Да вот и они…
Первым появился на балконе обер-гофмаршал, он возвестил о явлении государыни по-русски, и Яков подивился – по слухам, младший Левенвольд вовсе не знал русского языка. «Наверное, заучил речь наизусть, - догадался доктор, - При наличии музыкального слуха это несложно». Анна Ивановна, в голубом охотничьем платье, выгодно подчеркивавшем небесный цвет ее глаз, явилась на балкон в сопровождении величественного ландрата и высокомерно-потерянной госпожи фон Бюрен. Под балконом тут же засуетились егеря, совсем как в римском цирке, сгоняя жертвенных животных как можно плотнее в поле монаршего зрения.
Дядюшка приобнял Якова за плечи, словно показывая всем – вот он, мой протеже.
- Дядя, Петруша нас приревнует, - пообещал Яков, но Петруша лишь плечами пожал. Его мечта была не протекция, его мечта была – ничего не делать.
Государыня сделала первые несколько выстрелов – из новаторского многозарядного ружья, системы Лоренцони, и льстивые аплодисменты рассказали миру о замечательной ее меткости.
