- Общее, или насущное, или же коробка – что-то вроде банка у лихих людей, - разъяснял Якову Трисмегист, провожая гостя по ледяному, оплетенному тут и там паутиной подземному коридору, - Все мы туда жертвуем толику малую – и шулеры, и тати, и мошенники, что векселя рисуют. А как припрет – из общего выделяется и на откуп, и на то, чтоб в остроге с голоду не сдохнуть, и чтоб на этапе не забили. А Виконт за коробкой – смотрящий, трясется над нею, даже книгу специальную учетную ведет.
- То есть – он главный тать на Москве? – уточнил Яков.
- Не из последних, но не главный, - отрицательно покачал головой Трисмегист, - главный на Москве, Вор – Ванька Каин. Как – градоначальник у вас наверху. А Виконт, выходит, навроде господина Остермана, вице-канцлер.
- Сдался же я ему… - подивился Яков, - И как только ты так вовремя ко мне подоспел – еще чуть-чуть, и утоп бы.
- Я ждал тебя, - признался Трисмегист, - Виконт сказал, где тебя ловить, он ведал, что ты к графу на рандеву собрался.
- Я сам же ему и нахвастал…
- А теперь я тебе похвастаю, - Трисмегист поднялся по кирпичной лесенке, и пламя свечи пляшущим кругом озарило дубовую дверь. Ивашка открыл дверь ключом, дернул за кольцо, - Входи, гостем будешь.
Яков поднялся по лесенке, шагнул за дверь – и оказался в крошечной подземной часовне, освещенной пока что единственной трисмегистовой свечой. Ивашка тем временем затеплил еще несколько свечек – озарились невысокие своды из белого, старинного камня, витые облупленные колонны и темный, воском залитый аналой. На аналое стояла виденная уже прежде доктором икона с черной печальной мадонной, и под иконой – серебристый квадратный ящик с прорезью в крышке, как для писем.
- Матушка Елена? – вспомнил Яков имя прекрасной страдалицы.
- Споручница грешных, - прибавил Трисмегист, - Исполнительница всех желаний. Ты не представляешь – сколько дураки московские денег жертвуют, чтобы их желания исполнились.
- И она исполняет? – усомнился практичный Яков.
- Не поверишь – исполняет, - усмехнулся Трисмегист, терзая пятерней свои редкие белые волосы, - Один вельможа просил подряд казенный на ремонт конюшен – и получил, на другой же день. Другая дама, княгиня, очень не хотела ребенка рожать, попросила матушку – и на третий день ребенка выкинула. Исполняет она, матушка, не обманывает.
Яков догадался, о какой княгине шла речь – недавно обер-гофмейстрина Лопухина потеряла дитя, по слухам, нежеланное, от нелюбимого мужа. Дядюшка Бидлоу лично навещал ее и осматривал.
Богоматерь глядела на Якова с иконы – казалось, в самое его сердце. Белки глаз выделялись на бархатно-черном ее лице, матовые зрачки смотрели внимательно и строго из-под тяжелых век, и два тонких шрама вдоль щеки словно светились в полумраке. Младенец лишь угадывался на руках черной муттер, как не особенно нужный мадонне аксессуар.
- Хочешь, загадай желание, - предложил Трисмегист, - вот хоть, чтоб ландрат тебя не убил.
- Он и так меня не убьет, - отвечал Яков, - Поленится. Орлы мух не едят. А пожелания – собирают в этот ящик?
- Кто грамотный – пишет и в щель кладет. Дворяне такое любят. И по-французски пишут, и парсунки подкладывают. Тех особ, о ком просят.
- А ты – их читаешь? – догадался Яков, - Или не только ты?
- Все тебе скажи, - рассмеялся Трисмегист, - Кто надо, тот и читает. Я пожертвования беру – часть на общее идет, часть на содержание храма, - Ивашка хитро подмигнул, - Недавно была у меня дама, высокая, вся в черном, в вуали и с такими глазами, - он показал, – раскосыми, татарскими. Оставила цидулку весьма странную – желала приворожить к себе, и кого – верховную особу. Ну не дура? Правда, рублей пять еще в ящик положила.
- Та дама уже арестована, - вспомнил Яков о недавнем скандальном деле, - Она верхом скакала под бюренскими окнами, голая под плащом. Вроде порчу наводила на благородную курляндскую чету. Бюрены не стерпели такого компоту и наябедничали инквизиторам – и прекрасная госпожа вчерашним вечером была арестована как ведьма. Прасковья Юсупова, княжна. И дура, ты прав, редкостная. А ты, значит, тоже донес на нее?
- Обижаешь! – взвился орлом Трисмегист, - Окажись я доносчиком – и Виконт отправит меня туда, откуда я тебя недавно извлек. У нас как раз доносчиков в нужниках топят. Нет, мой патрон, тот, что цидулки читает – так же далек от инквизиции, как ты или я. Ему интересно нечто совершенно иное – так сам он говорит. А если инквизиция проведает про часовню – на костре гореть и мне, и всем, кто сюда прихаживал. И за колдовство, и за измену – ты же знаешь, с кого писана моя богоматерь.
- А та, с кого она писана, царица Авдотья, - вспомнил вдруг Яков, - Она жива еще? Говорят, такие портреты крадут душу, и человек, с которого писаны они, болеет и чахнет.
- Болеет. И чахнет, - согласился Трисмегист, и видно было, что ему не по себе, и даже стыдно, - Был я у нее, у матушки – как-никак, хозяйка моя прежняя. Больна, при смерти, даже не признала меня. Грешен я перед нею – что затеял такую игру, да только и пути назад для меня нет. Отступлюсь – сожрут меня мои патроны, и костей не оставят…
