Едва синьора Тереза с дочерьми вошли в зал-гардеробную и сняли свои накидки, все прочие дамы чуть не задохнулись от восхищения, удивления и, как ехидно подметил репортер, плохо скрываемой зависти при виде трех «парижских» платьев. Гордые пожилые аристократки, разумеется, лишь бросали на них издалека презрительные взгляды сквозь свои лорнеты, но значительная часть собравшихся подошла поближе, чтобы рассмотреть наряды, более или менее лицемерно рассыпавшись в похвалах. Подозреваю, что родственницы и подруги семьи, осведомленные о брачных переговорах, в тот момент обнимали Альду и Иду, шепча: «Ты непременно покоришь его сердце. Удачи!» Интересно, оценили ли простоту и элегантность платьев синьорин Провера будущие свекрови, сестра епископа и графиня Ветти, одобрили ли, проявили ли благожелательность?
Но вот, продолжал репортер, дамы присоединяются к синьорам в зале морских фресок. Провера скромно входят одними из последних. Племянник епископа видит Альду, его глаза загораются, и он уже готов идти ей навстречу, но побагровевший дядя, его преосвященство, не в силах поверить своим глазам, железной хваткой сжимает руку Медардо и удерживает его рядом с собой. Капитан Ветти, дон Косма, направившийся было к Иде, тоже останавливается на полпути. По рядам синьоров пробегает негодующий ропот. Дамы, в том числе все три Провера, не понимают, не могут ничего понять. А господа, добавляет газета, никак не объясняют причин своего возмущения.
Дочитав до этого момента, я тоже не могла понять, как же эти благородные господа, ни разу не бравшие в руки иголки, с первого взгляда заметили домашний покрой платьев, ускользнувший от внимания их жен, и почему они так долго не могли объяснить, чем вызвано их возмущение. Все-таки права была бабушка: эти птицы высокого полета совершенно непостижимы.
Впрочем, репортер, заинтриговав читателя, тотчас же объяснял причину, совершенно иную и куда более серьезную, чем та, которой я опасалась. На самом деле никто даже и не заметил, что платья сшиты дома, а не в Париже. По правде сказать, именно всеобщая уверенность в том, что они доставлены из французской столицы, и стала отправной точкой скандала.
Возмущение и гнев синьоров вызвали не крой и не строчка, а ткань, восхитительная парча с экзотическим узором, над которой целый месяц трудились наши пальцы. Чем же она их так возмутила? А тем, что многие из них уже видели эту ткань раньше, и не где-нибудь, а в знаменитой обители греха, в доме терпимости, о существовании которого их святые жены, а уж тем более королева, даже и не подозревали.
Как позже выяснилось (репортер об этом не знал и написать, разумеется, не мог, но я сразу же заподозрила, как было дело), Тито Люмия, не поставив в известность несчастных Провера, а может, и сам того не зная, поскольку был почти неграмотным и газет не читал, купил с одного французского корабля остатки тканей, несколько лет назад использованных для оформления «японской комнаты», гордости самого роскошного парижского дома терпимости под названием (вот его я переписала из газетной вырезки) Le Chabanais[6]. Мужчины всей Италии, Европы и, больше, цивилизованного мира были прекрасно осведомлены об этом месте или, по крайней мере, наслышаны о его славе. Мы же, женщины, узнали о его существовании во всех мрачных подробностях лишь со страниц сатирической газетенки. Это был самый известный бордель Европы, который часто навещали миллионеры, коронованные особы, самые модные богемные художники, а также все те, кто мог себе это позволить, – возможно, хотя бы один раз, из любопытства, как это случилось с некоторыми из наших земляков, ведь минимальная сумма за вход составляла целых пятьсот франков. У наследника английского престола была в Le Chabanais собственная комната с изящной мебелью, изготовленной на заказ, и позолоченной бронзовой ванной в форме корабля со скульптурой на носу; он наполнял эту ванну шампанским и купался обнаженным вместе с одной или несколькими «пансионерками». Другие комнаты, предназначенные для «обычных» клиентов, были тематическими: мавританская, индийская, средневековая, русская, испанская и, разумеется, японская, причем оформление японской комнаты оказалось настолько роскошным и прекрасно исполненным, что получило первый приз в области декоративного искусства на Всемирной выставке 1900 года, а ее фотографии появились в нескольких иллюстрированных журналах (хотя и не в тех, что доставляют в приличные семьи). Ширмы, шторы, обивка мебели и даже балдахин над огромной кроватью – все было сделано из той же украшенной цветами сакуры парчи трех разных цветов, что и три платья семейства Провера. И рисунок этот, как было указано в каталоге выставки, являлся уникальным, оригинальным и отдельно запатентованным.
