Что-то мокрое и холодное потекло по вискам, и она нехотя разлепила веки, недовольная, что прервали ее волшебные видения. Сестра Иветта озабоченно натирала ее голову вонючей жидкостью, бормоча под нос французские слова, за ее спиной стоял встрепанный мальчик-служка с белым подносом, на котором Алиса разглядела несколько шприцов. Непонятно откуда возникло обеспокоенное лицо отца Жана-Пьера, он крепко сжал запястье Алисы, пытаясь нащупать пульс. Алиса вымученно улыбнулась, ей хотелось подбодрить своих спасителей, сказать им, что ей очень хорошо, но почувствовала, что снова уплывает в зазеркалье болезни, и только слабо шевельнула пальцами.
– Mon Deu, она умирает, – волновался кюре, приподняв веко девушки и наблюдая ее гаснущий взгляд.
– Ничего, ваше преподобие, поживет еще, – глухо проворчала старуха, ловко втыкая тонкую стальную шпажку иглы в худое бледное предплечье. – Кризис. Бред. Галлюцинации. Но она молода… Все в руках Господних. Аллилуйя, – истово перекрестилась она, складывая шприцы один за другим в металлический поднос, за которым прятался перепуганный Жюльен. – Идите, святой отец. Я сделаю, все что нужно, – она чопорно поджала тонкие губы и решительно взялась за молитвенник. – Святая молитва, вот что ей сейчас нужно.
– Хорошо, сестра. Я сменю вас ночью, – кюре с беспокойством посмотрел на резко похудевшее с лиловыми полукружьями лицо Алисы, на высокий лоб усыпанный бисеринками пота, благословил мятущееся в горячке тело, и понуро отправился восвояси.
Монахиня уткнулась в требник и монотонным, будто по покойнику, голосом принялась бормотать псалмы. Временами, она откладывала книгу прочь, измеряла температуру больной и укоризненно качала маленькой сухой головой, обтирала лицо и открытые части тела Алисы душистым уксусом и вновь принималась за вязание. Но закончив два-три ряда, откладывала его прочь и снова принималась за обтирание и молитвы. Каждые четыре часа монахиня с треском извлекала из упаковки новый шприц, набирала из стеклянных ампул лекарства и вкалывала их едва слышно стонущей Алисе в бедра и предплечья, оставляя на гладкой коже неряшливые бурые кровоподтеки.
– Прости, деточка, надо, – шепотом приговаривала она, поглаживая и крестя проколотую кожу.
Несколько раз она снимала со стены распятие и с молитвой прижимала его к потрескавшимся обескровленным губам больной.
– Поцелуй, Иисус сил тебе даст. Исцелит, – вполголоса говорила старая монахиня, и глаза ее блестели фанатичным блеском.
И действительно девушка перестала метаться, задышала ровнее, щеки приобрели слабый желтоватый оттенок.
Около полуночи явился отец Жан, устало опустился на стул и спросил:
– Ну что?
– Пока тяжело. Эта ночь переломная. Или переборет. Или…,– решительно тряхнула головой сестра Иветта.
– Может быть, вызвать скорую помощь?
– И отправить девочку в тюремный лазарет? – насмешливо скривила губы монахиня. – Хотя, я сразу настаивала на обращении в полицию.
При слове «полиция» больная застонала как-то особенно жалостно, и отец Жан с сестрой Иветтой невольно переглянулись.
– Ладно. Подождем еще, – решился кюре.
– Если будет плохо, зовите меня, – властным тоном заключила монахиня и зашаркала к выходу.
И отец Жан остался один на один со своим подкидышем. Он искренне жалел девочку, оказавшуюся жертвой страшных обстоятельств. Однако, пути Господни неисповедимы. Господь – великий целитель, врачующий убогие заблудшие души, и если ему было угодно послать девушке столь тяжкие испытания, значит, она в них нуждается. Значит, что-то в ее душе прогнило, а ситуация, в которой она сейчас находится, сродни хирургической операции, дающей ее духу шанс на выздоровление. И все же жаль… Подсев ближе, он высвободил прозрачную руку больной из-под одеяла и принялся машинально ее поглаживать. Наступила полночь, и девушка снова забеспокоилась, по телу то и дело пробегали волны озноба, она заскрипела зубами, невнятно забормотала. Священник прислушался, она настойчиво повторяла одно и то же:
– Маркес, Маркес, не уходи…
– Успокойтесь, дитя мое, успокойтесь, – монотонным голосом увещевал дрожащую девушку святой отец.
Но Алиса не слышала его, она вдруг открыла глаза и села на постели, обведя комнату безумным взглядом, она вперила взгляд в растерянного кюре, протянула к нему руки и принялась ощупывать его лицо горячими срывающимися пальцами, лепеча:
– Маркес, родной. Ты здесь, здесь, милый, не уходи! Не оставляй меня одну!
