Она про Аську или про стихи? Или про все сразу, включая неуправляемость? Этого Марек так и не понял. Наверное, нужно было спросить. Но вопрос задала она:
— Как ты думаешь, долго ему там мучиться?
С ней что-то не так, удивился Марек, у нее — не тот голос и не те интонации. Это не она, это совсем другая женщина, испуганная и утратившая решимость. Она была способна в одиночку все и за всех решить, а эта — эта ждала помощи. Но какой?
Марек посмотрел ей в лицо, снизу вверх, чуть-чуть придвинулся — так, что мог коснуться подбородком ее коленей.
На ней были старые босоножки, уже нажившие свой запах. Он ощутил этот запах и замер. Дальше придвигаться он уже не мог.
— Он большой и здоровый, ему придется дольше страдать, чем какому-нибудь дистрофику.
— Сколько? Сутки?
— Откуда я знаю, чего он сожрал! — тут Марек ощутил злость, даже не совсем злость в полном объеме, а что-то похожее, замешанное на сильном чисто физическом раздражении. Раньше он и не подозревал, что ее может сопровождать такой запах… раньше он не оказывался так близко…
Она помолчала. А когда заговорила — голос был уже обычный.
— Ладно. Иди домой, теоретик.
— А ты?
— Я еще немного тут посижу.
И это придумала она — она, постоянно костерившая Федьку в хвост и в гриву! Придумала сидеть на темной лестнице в ожидании звонка от человека, которого сама сто раз называла кретином и идиотом. На случай — а вдруг он еще раз испугается? И позволит себе помочь?
Марек встал. Он понимал, что уходить сейчас — самоубийство, но чувствовал себя тем самым осужденным, которого помиловали на эшафоте.
Он спустился на две ступеньки. Постоял. Спустился еще на одну.
В самом деле, у нее же одноклассница в той частной клинике. Если что — она вызовет бригаду, или как это там у них называется. Теоретически — бригада.
Теоретик.
Ну, значит, теоретик.
А практики пусть сидят ночью на чужих лестницах.
— Да ты иди, иди. Мне нужно кое о чем как следует подумать.
Она смягчила интонацию, она предложила красивый уход — в самом деле, нехорошо навязывать свое общество женщине, которая нуждается в уединении и тишине.
Он спустился еще на две ступеньки.
И на три.
Соблюдая тишину.
В отдел он пришел первым. Сел к компьютеру, включил, задумался, глядя, как машина докладывает о состоянии своих внутренностей. И зазевался.
Когда он вернулся в реальность, на мониторе было очередное дурацкое предложение, сформулированное по-английски: нажать кнопку «F1» и еще что-то этакое проделать. Локальные сети опять барахлили. Надо было ругаться с компьютерным цехом.
Марек пошел по коридору, здороваясь словесно и просто кивая. Из дверей выглянула Наташа Стригольникова.
— Марик! Вам от Зильбермана привет!
Марек так и встал.
Он понимал, что уже должно прийти известие о похоронах, уже пора скидываться на венок. В душе он уже побывал на этих похоронах, уже простился, что еще за приветы?..
— Как он там? — хрипло спросил Марек.
— Выкарабкивается!
И тут Марек вспомнил то, чего вспоминать не следовало. У него были в жизни случаи, подлежащие истреблению из биографии, и бегство из больничного комплекса он уже отправил в небытие. И вот оказалось, что бегство все-таки было, что Оксана обязательно рассказала о нем зоологическим теткам. Недаром же она в последние дни как-то стремительно проскакивает мимо по коридору. Да, рассказала. В курилке. И тетки пальцами у висков покрутили.
Ничего, все к лучшему. Больше никто на конторского сумасшедшего не станет устраивать облав и засад.
Скоро Зильберман вернется, и опять можно будет затевать долгие разговоры за чашкой кофе о всяких интересных вещах. И даже пойти наконец за трубкой — тем более, что гонорар еще не потрачен.
Хорошо, наверное, сидеть с трубкой, хорошо о ней заботиться, чистить ее, протирать ее, доставать из футляра и укладывать в футляр. Вот у старого хрена как это все ловко и вкусно получается…
— Мы к нему ездили, отвезли овощной сок, творожок с рынка, а вот апельсины врач запретил, — продолжала Стригольникова. — Сок я сама делала, так что сердце его отпустило, завтра печенку повезем.
— Ка… какую печенку? — спросил потрясенный Марек. Вылезло из памяти чудище — воспоминание о какой-то страшной истории про незаконную торговлю органами покойников.
— Телячью, Оксана сегодня с утра взяла на рынке. Мы попросили в баре, девочки ее в холодильник сунули. Вообще нужно бы на всю контору иметь хоть один холодильник. А то купишь продукты, а теперь лето…
Она еще что-то лепетала, толстая тетка в тонкой трикотажной маечке, красной — светофорно красной, облепившей старую грудь и большой старый живот, в коротких брючках, облепивших старые ноги. Делать им больше нечего, подумал Марек, зоологическим теткам мало бессмысленных скотов, они себе новую игрушку нашли — Зильбермана! Ему-то каково слушать всю эту бессвязную чушь про печенку?!
И Оксана будет точно такой же. Никому не нужной и безнадежно зоологической теткой. Сейчас у нее одна сиамочка, через десять лет она разведет стаю вонючих кошек…
Тем не менее Марек задал из вежливости какой-то тупой вопрос и получил соответствующий ответ.
