Здесь уместно вспомнить слова оруэлловского О’Брайена, обращенные к Уинстону: «Вы психически ненормальны. Вы страдаете расстройством памяти. Вы не в состоянии вспомнить подлинные события и убедили себя, что помните то, чего никогда не было» (Оруэлл 1989: 167). Разумеется, дизраэлевский персонаж — лишь дальний литературный родственник персонажа написанной в 1948 году антиутопии «1984» Джорджа Оруэлла (1903–1950), но исходные посылки в обоих случаях одинаковы.
Лотарь в конце романа признаёт, что, «если бы не обещание, данное Теодоре, то не исключено, что в настоящий момент он был бы прихожанином Римской Католической Церкви» (Disraeli 1870b: 475). Для укрепления действенности данного обещания в минуту душевного кризиса героя Дизраэли вводит в повествование обычный для своего творчества готический мотив; правда, на сей раз обстоятельства, хоть и неоднозначные, не исключают рационалистического объяснения. «Но был ли то призрак его обожаемой подруги или видение, вызванное расстройством душевного состояния, Лотарь <…> распознал в этом предупреждении знак свыше <…>» (Ibid.: 377). Данный мотив основан на шекспировской аллюзии, заключающейся в слове «Помни!», которое Лотарь слышит из уст Теодоры: оно являет собой парафраз призыва, с которым призрак обращается к Гамлету в спальне Гертруды: «Не забывай» («Do not forget»; ср.: Ibid.: 370;
Хотя в романе затрагивается тема героического поведения, когда Лотарь заявляет, что он «хотел бы быть героем», а Теодора, отвечая ему, говорит: «Ты всё еще можешь им стать» (Disraeli 1870b: 160), тот факт, что писатель прибегает к использованию указанного готического мотива в связи с необходимостью укрепить дух Лотаря в критический момент его жизни, не свидетельствует в пользу присутствия в характере персонажа сильного волевого начала. «Его нежный и чувствительный нрав» (Ibid.: 428) предполагает мечтательность, а не действенность. Пассивность и слабость воли сближают фигуру Лотаря с романтической интерпретацией образа Гамлета. О романтическом Гамлете напоминает и лотаревская «привычка к интроспекции <…>, которая была для него постоянным источником интереса и даже душевного волнения» (Ibid.: 376). «<…> оставьте мечтания <…>. Быть может, действие не всегда приносит счастье, <…> но без действия счастье невозможно», — советует Лотарю Бруджес, и тот, «чуть слышно вздохнув», соглашается с генералом (Ibid.: 422). Бруджесу вторит Фибус. Художник упрекает Лотаря: «Ваш недостаток <…> и причина многих ваших горестей заключается в вашей привычке к интеллектуальной интроспекции»; герой подтверждает справедливость такого упрека, называя себя «мечтающим психологом» (Ibid.: 401–402).
Интроспекция, как известно, была открыта романтиками, изучавшими творчество Шекспира. Основным тезисом в их концепции шекспировской драматургии был тезис о Шекспире-психологе. Е. И. Клименко пишет по этому поводу:
<…> в Англии, как и в Германии, критика романтического периода выдвигала понятие интроспективности при оценке Шекспира и видела в его характерах пример гениального познания мира посредством наблюдений над внутренним миром человека. При этом внутренний мир героя соотносился с внутренним миром автора, который как бы изучал самого себя, стремясь перевоплотиться в героя и перенестись в условия его жизни.
Судя по тому, что Дизраэли наделил Лотаря «привычкой к <…> интроспекции», в замысел писателя входило обратиться, опираясь на шекспиризм романтиков, к анализу внутреннего мира человека и тем самым снова реализовать свою эстетическую установку, выраженную в «Контарини Флеминге». Если в раннем романе герой-автор стремится «достичь <…> совершенства в анализе человеческой души», то в «Лотаре» это свойство передано самому персонажу, в то время как его интроспекцию излагает повествователь. Вот, например, как описывается рефлексия Лотаря во время его путешествия на Сицилию после драматических событий, произошедших с ним в Риме:
