Шустов отхлебнул чай из кружки, взглянул на Полю О недоверием, с усмешкой бросил:
- Да что говорить! Все равно не поймешь.
- Почему же это не пойму? - откровенно обиделась Поля.
- А потому, девушка, чтоб понять меня, надо побыть в моей шкуре. Шустов, видимо, угадал, что чемто задел Полю, произнес эти слова более мягким тоном.
Поле захотелось сказать: "Я все понимаю. У меня и дедушка и папка ссыльными были". Но сдержалась, спросила о другом:
- А лечиться пробовал, Василий Демьяныч?
- Как же! Пользует меня парабельский фельдшер Горбяков Федор Терентьевич. Золотой человек! Иной раз прискачет в такую непогоду, что жуть берет.
"Как, - говорю, - можно? Загнбнете!" А он, весельчак, смеется только: "Э, - говорит, - все это пустяки! Кому суждено утонуть, тот в огне не сгорит!" Золотой человек! - повторил Шустов. И как-то даже привстал от волнения.
Поля с трудом удержалась, чтобы не крикнуть: "Да ведь этот золотой человек - мой панка!" Похвала Шустова так ей была приятна, такой глубокой и сильной радостью омыла ее душу, что все неприятности и терзания последних дней улетучились из памяти, будто их и не было. Видно, эта внутренняя вспышка отразилась и на лице Поли, в ее глазах. Шустов заметил это. Вдруг, в упор посмотрев на Полю, спросил:
- Приходилось знать Горбякова?
- Еще бы! Личность по всему Нарыму известная.
- Большой души человек Горбяков, - в третий раз похвалил Шустов фельдшера.
- А сами-то вы откуда? - спросила Поля, с каждой минутой все больше чувствуя интерес к этому человеку. - Трудно тут, в наших краях, человеку пришлому. Мы-то, сибиряки, притерпелись, обжились.
- Из Саратова я. Попал сюда, как многие заводские, - забастовщик. Ну тем полегше. Ребята все бессемейные, одинокие. Помучаются в тоске и одиночестве, а все-таки переживут ссылку. Разбросали нас кого куда. Одних под Архангельск, других - в Туруханск, а меня и еще троих - в Нарым. Да и тут-то расселили по разным станкам, - доверчиво рассказывал Шустов, Окажись мы вместе, все-таки не дали б друг другу голодной смертью умирать...
- Пособие-то вам платят или вы как ссыльнопоселенец?
- Все пособие за квартиру отдаю. Пропитание добываю работой. В первый год всему селу самовары перелудил, перепаял посуду. Да велико ли село-то?
Шестьдесят дворов. Потом поделкой туесков занялся.
Всех хозяев снабдил. А главный заработок - рыбалка.
Осенью с женой на песках работали. То неводили, то разделкой рыбы занимались. Работаешь вроде много, а концы с концами свести не удается. Теперь вот кое-какую свою снасть завожу: купил переметы, самоловы, две-три сетенки соображаю к весне заиметь. Все ж таки хоть рыбу не покупать. А к рыбе хлеба немножко приложишь - вот тебе и пища...
Поля слушала неторопливый рассказ Шустова, п многое из того, о чем он говорил, было ей знакомо и близко. Отцовской семье хоть голодовка не грозила, но рассчитывать приходилось постоянно. Лишнего в доме ничего не было, и весь достаток зависел только от собственной работы,
- А дети у вас большие? - спросила Поля.
- Старшему десять годов, а младший здесь уж, в ссылке, родился.
- Здоровые?
- Какой там здоровые! То и дело болеют. Климат тут несравним с нашим: сурово. А похвастаться одежкой-обувкой не можем. Кто в чем. А ведь у меня сплошь парнишки. Удержу им нету. На реке ледяные забереги, а они в воду лезут. Студятся, бесенята! - почти ласково воскликнул Шустов и, помолчав, продолжал: - Когда осудили нас, не хотел я попервости семейство с собой тащить в ссылку. А потом пришла жена на свидание и давай меня упрашивать: "Что я тут с ребятишками буду делать? С сумой придется их по дворам отправлять". Решился я: возьму, и так и этак клин. Вот и привез. Живем хоть и голодно, а все-таки все вместе... Ну, ничего! До весны бы только дотянуть, до тепла. А там будет легче: сети налажу, рыбачить начну... Боюсь вот только, братья-скопцы веревку в долг не дадут. Тогда опять без сетей останусь... Уж тут не знаю, что и делать...
Поле захотелось как-то помочь Шустову, и помочь немедленно. Она посмотрела на его вспотевшее от горячего чая худощавое и уставшее лицо, перевела глаза на мотки веревок. Один из кругов как раз был смотан из тонкой веревки, на которую "садили" сетевую дель.
"Возьму, отмерю ему сажен двадцать - и дело с концом", - подумала Поля.
Шустов словно уловил ее мысль. Кивнув на круг с сетевой веревкой, сказал:
- Вот эта веревка. А без хозяев не возьмешь.
- А если испробовать без хозяев взять? В ответе я.
Скажу, что ссамовольничала, - предложила Поля.
- Ну уж нет, девушка! Тебе-то, может быть, и сойдет, а с меня они в этом случае семь шкур снимут.
У них ведь каждая снасть на учете, на виду. Если б ты попробовала утаить даже эту веревку, сети-то я ведь все равно не утаю. Они сейчас же все разнюхают, прибегут и ничем не побрезгуют, ни перед чем не остановятся. Их тут знают и боятся пуще трактовых разбойников. Вот немного отдохну и поплетусь к дому. Придется в другой раз прийти.
