- Летом на луга уезжаем всем семейством, я бабе наказываю: "Ты вот что, жена: припас Ромке оставь", - не обратив никакого внимания на недоверие Акимова, продолжал с увлечением рассказывать Ефим. - Приезжаем, все вроде на месте, а только лежит иначе. У них, у домовых, все, слышь, паря, не как у людей: они нюхом питаются. Домовой - воздушное существо. Ему натура не подходит. А бывает, что обличье свое выказывает как человек. Редко, а бывает. Как-то раз довелось мне подсмотреть. Приехал с ямщины. Тоже посылал меня кум Федор Терентьевич. Не приходилось знавать такого? Ну, нет так нет. Приехал, значит, я, истопила мне баба баню, попарился я, поужинал и лег отдохнуть. Задремал немного. Баба мне с кухни говорит: "Не спал бы ты сейчас, Ефим. Солнце под закат идет. Голова затяжелеет". Я приоткрыл глаза-то. Правда, вечереет. В горнице свет какой-то синий-синий и чуть розоватым подернуто. Кинул это я глаза в угол горницы, смотрю, а там сидит домовой. Лицом на меня самого смахивает: бородка, нос, как и у меня, с загнутыми ноздрями. Волосы такие же. А вот, слышь, глаза не мои. Ехидные и до того хитрющие - до смерти не забудешь. Ну, руки, ноги - все, как у человека, а только рыжеватой шерсткой покрыты. На пальцах ногти длинные и загнулись, а в чистоте он их содержит. Прищурил я глаза-то, смотрю и думаю: что он дальше будет делать? Достает он с полки книжку, открыл ее, уставился в лист и вроде читает. Квартировали у меня тогда как раз ссыльные: двое, обходительные люди, городские, образованные. Вот, думаю, рассукин же сын, пока я с ямщиной шатался по Нарыму, он грамоте выучился. Долго я смотрел на него. Сам посуди, в кои-то веки домового в натуральном виде собственными глазами вижу. А все ж, видать, как-то он заприметил, что глаза-то у меня не совсем закрыты. Взглянет в книжку, а потом взглянет на меня. Чем бы все это кончилось, не знаю. А только слышу - идет в горницу моя баба. И опять свое: "Не спи, Ефим, на закате. Чо будешь ночью-то делать?" Он, домовой-то, как услышал ее шаги и будто растаял. Был - и нету. Рассказал я бабе. Она в слезы: "Быть светопреставлению! Боюсь я! Ни за что одна в доме не останусь". Едва я уговорил ее... "Дура, - говорю, полезное естество - домовой Человека ни в жисть не тронет". Да, слышь, паря, пожар для домовых - труба, - глубоко вздохнул Ефим. - Выгоняет огонь их на простор. А вон какая стужа.
Куда ему, бедняге, податься? В иную бы избу и зашел, да там свой домовой жительствует. А парами у них жить не принято... В одиночку держатся...
- Ну а как же они плодятся? - с той же серьезностью, с какой вел свой рассказ Ефим, спросил Акимов, пряча лицо в воротнике дохи и сдерживая CMev.
Но вопрос Акимова не застал ямщика врасплох. Понукнув коня, он с тем же увлечением продолжал:
- Был у нас в Тогуре старик Евстигней ЗахарушКин. До больших годов дожил. Старше его в округе не было. Годов сто двадцать ему было, когда он преставился. Умственный старец был. Столько всего поперевидал, столько всего знал, что мы всем селом диву давались! "Многое, ребятушки, узнаете, когда в мой возраст войдете". Ну, мы, конечно, соберемся, бывало, вокруг него и начинаем пытать: "Дед, а бога ты видел?" - "Видел, - говорит, много раз". - "А ангелов видел?" - "Ну этих сколько угодно". - "А чертей видел?" - спрашиваем. "И чертей, - отвечает, - видел". - "А как они сотворяются?" - допытываем его. "А очень просто, - говорит, - от божьего дыхания. Дыхнет бог - и готово: либо ангел, либо черт". Спрашиваем: "А зачем он чертей-то плодит? Плодил бы одних ангелов". - "А уж так заведено у него, у бога-то, искони. Если доволен и весел - ангелы появляются, а если вдруг рассердился на что-нибудь - черти плодятся..."
- Ну а все-таки откуда же домовые берутся? - Дс - вясь смехом, спросил Акимов, чувствуя, что его ЯУщик не привык оказываться в затруднении.
- А домовые, паря, из печного тепла происходят Собьют печку, начнут ее сушить, вот тут из пара он и рождается. Печное существо домовой. И живет он постоянно тоже за печкой...
Акимов окончательно развеселился, а Ефим только удовлетворенно похмыкивал.
Ночь уже была на исходе, когда сквозь поредевший лес впереди зачернели строения одинокой заимки...
- Ну, паря, попьем сейчас у Филарета чайку, поспим часок-другой и тронемся дальше, - сказал Ефим.
- Кто такой Филарет? - спросил Акимов, слегка освобождаясь от дохи, в которой ему было и уютно и тепло всю дорогу.
- А путем, паря, никто этого не знает. Живет себе в этой трущобе - и все. Охотничает; рыбалит. Старуха у него, сын глухонемой. Давненько я с Филаретом в дружбе. Ничего худого за ним не примечал. Откель взялся в наших краях - бог его ведает. Может, местный какой, от деревни отбился, а может, пришлый - поселенец, а то и совсем беглый. Живет и живет. Обогреться пускает с охотой. Ну и на том спасибо. В наших краях, паря, людишки занятные, с причудами, оттого и не любят излишних расспросов. Чего сам расскажет} за то и благодарствуй. Уж так повелось.
- Хороший обычай для нашего брата, - усмехнулся Акимов.
- То-то и оно, - отозвался Ефим с пониманием.
