Утром, чуть проглянул свет, Горбяков отправился навестить больную. Глафира Савельевна лежала пластом, но на короткое время пришла в себя и захотела поговорить с Горбяковым один на один. Вонифатий и сиделка вышли из спальни, полагая, что женщина хочет сказать фельдшеру что-то такое интимное, что связано с ее болезнью.
- Умираю я, Федя, - слабым голосом произнесла Глафира Савельевна, пытаясь взять Горбякова за руку.
Он понял ее желание и сам взял ее руку. Рука была горячая, словно только что ее держали над огнем.
- Поправишься, Глаша! Я уверен в этом, - сказал Горбяков, сам не веря своим словам.
- Нет, Федя, не поправлюсь, не утешай... И не хочу... не хочу жить под одной крышей... с ним... с Вонифатием. Боже, какой обман... вероломство... изуверство... Все равно руки бы на себя наложила... Бесчестно... жить... Чем они виноваты... эти темные, таежные люди...
Глафира Савельевна замолкла, из ее закрытых глаз выступили крупные слезинки и докатились по щекам.
Горбяков напоил ее и отодвинул стул, намереваясь уйти.
- Не уходи, Федя, еще одну минутку, - открыв воспаленные глаза, сказала Глафира Савельевна. - Послушай меня в последний раз...
- Ну зачем так? Слушаю, Глаша.
- Ты... ты... знал, что я любила тебя с первой встречи?
- Знал, Глаша.
- Прости меня.
- За что же прощать тебя? Ты ни в чем не виновата. Спасибо тебе.
- Живи долго и счастливо, - с усилием прошептала она и, сомкнув губы, замолчала. Но вдруг исхудавшие руки ее задвигались по одеялу, воспаленное лицо нервически передернулось, и она заговорила все громче и громче о студентах, о бомбах, о пожаре. Это был уже бред.
Вечером ее буйный крик прервался и жизнь ее погасла вместе с короткой вечерней зорькой, мятежно вспыхнувшей над парабельским кедрачом.
3
Что бы там ни говорили про урядника Филатова, а Горбякову он служил старательно. Почту он доставлял с такой исправностью, что тот не один раз со смехом думал: "Был бы я царь, почтил бы его за прилежность орденом или производством в офицерский чин".
Было так и на этот раз. Едва Филатов въехал в Парабель, он прежде всего направился к дому Горбякова.
- Опять вам книги привез, Федор Терентьич, - забасил урядник с порога. - Когда вы только успеваете этакую прорву книг перечитать?! Что кому! А я вот не могу. Возьму книгу, и сразу так в сон клонит, что силов не хватает веки развести. Ах, уметвенный вы человек, Федор Терентьевич, крайне умственный.
- Приходится, Варсонофий Квинте льяныч! Уж очень сложная машина человеческий организм. Приходится неустанно изучать, - темнил Горбяков.
- Машина, говорите? Вроде от бога все, а машина, - тупо пяля глаза, изумлялся урядник.
- И машина от бога. Раз человеком создана, значит, создана по божьему велению, - нагонял многозначительность на свои рассуждения Горбяков, стараясь казаться недоступно мудрым и ученым.
- От души желаю вам, Федор Терентьич, бла-блаблагоденствия. - Филатов старался ввернуть городское, интеллигентское словечко, чтоб Горбяков знал, что он тоже не лыком шит и понимает что к чему.
Только Филатов отъехал от ворот, Горбяков развязал пачку книг, взял из нее ту, на обложке с внутренней стороны которой значился шифр - четыре цифры семь, и вскрыл переплет.
Первые строки письма комитета обрадовали: "Товарищ Гранит благополучно проследовал через Томск".
А далее сообщалось о новом задании. "Решено, что из Нарыма совершит побег еще один товарищ. Естественно, возникает к вам просьба: не смогли ли бы вы обеспечить побег по более безопасному маршруту, учитывая опыт переброски из Нарыма в Томск товарища Гранита? Если для этого необходимы средства, то мы готовы пойти на некоторые расходы, неизбежные в таком деле, хотя сами представляете всю ограниченность наших возможностей. Будем вам благодарны за отклик и за все ваши соображения относительно нового побега".
Увлекшись чтением ппсьма, Горбяков не заметил, как вошел в кабинет Федот Федотович. Старик перекладывал в сараюшке дрова и наткнулся на полено с выдолбленной серединой. Он без труда опознал полено, так как два вечера ковырял его полукруглой стамеской.
- Что, фатер? - машинально пряча записку в банку с красной надписью: "Осторожно! Яд!", спросил Горбяков.
- Полешко-то, Федя, переложил я к самой степке, теперь оно во втором ряду поленницы, - робко сказал Федот Федотыч, не зная еще, как ко всему этому отнесется Горбяков.
- Какое полешко, фатер? - поспешно спросил Горбяков, призабыв на миг ту буранную ночь, в которую он положил полено с тайником в сарай.
- Да то самое... Помнишь, ты просил выдолбить...
вроде для сбережения каких-то лекарствий... - Федот Федотович, пряча улыбку в бороде, сдержанно усмехнулся. Он хоть и не был силен в грамоте, а все-таки совершенно отчетливо понимал, кому сочувствует Горбяков, на чьей стороне его симпатии и что он может прятать в поленнице.
- А ты зачем, фатер, полез в дровницу? - все сразу вспомнив, спросил Горбякоб.
- Как зачем? Напилил новых дров, стал их складывать. Ну а для порядка старые чуть поразобрал...
