Собственно нормальных условий торга с инородцами никогда и нигде не существует. Если с одной стороны перед ним является богатый рынок с своей разнообразной мануфактурой, окрепшей под влиянием цивилизации, то дикарь является невооруженным сырьевшиком. Покупатель располагает денежными знаками, меновыми ценностями, кредитом, наконец, массой товаров, у него целая экономическая армия со всеми родами войск, с целой торговой стратегией, у дикаря ничего, кроме убогого его продукта. Он получает и товар, и деньги, он обязывается долгом покупателю и чувствует от него полную зависимость. У представителя рынка более ума, знания, хитрости и, главное, бесцеремонности, кодекс нравственности у него вычеркнут, хотя он и является под маской благодетеля; инородец выходит с открытой душой, простодушием дикаря и первобытной детской честностью. Замечено, что если торговцы допускают всевозможные начеты и обманы, то инородец старается честно платить долги, не подозревая, что они записаны двойным мелом. Самые худшие элементы цивилизации группируются около дикаря с целью наживы. Все это ставит обмен в самые невыгодные условия. Европейский рынок поэтому делает инородца рабом, но не поднимает его экономической и культурной жизни. Силу и могущество этого рынка хорошо сознают высшие расы и цивилизаторы. Достаточно англичанам было забросить в глухие места Азии и Америки красный европейский платок, и участь дикаря была решена. Потребность развита, а с этим создана и зависимость; зависимость крепчайшая, чем зависимость от силы и оружия. Теперь сознано, что во всех странах дикарей европейская торговля при существующих приемах эксплуатации народила чуть ли не более зла, чем добра. Эксплуатация, разорения и опустошения, произведенные ею, стоят предшествовавших войн. Сибирские дикари, обставленные еще более грубыми и бесцеремонными торговцами, не избегли своей участи. Познакомясь с хлебом, водкой, табаком, порохом, железом, они постоянно требуют их, и, получая эти предметы по неимоверной цене, истощили все средства, перепродали все продукты свои, но потребность осталась неудовлетворенною, и они остаются в положении умирающего Тантала[50]. Вот источник экономических бедствий. В результате явился весьма странный факт. По словам путешественников и исследователей, те инородцы чаще терпят бедствия, которые ознакомились с хлебом. Доктор Соколов приводит, что березовские инородцы прежде питались оленьим мясом, молоком и рыбьим жиром, пища эта, имея азотистые вещества и углеводы, была здоровее. Ныне же хлеб, доставляемый промышленниками, самого дурного качества, мука затхлая, что, часто не удовлетворяя питанию, развивает болезни. Самоеды, оставшиеся при животной пище, здоровее остяков. Миддендорф говорит то же о тунгузах, для которых были созданы хлебные магазины. Когда отпускали хлеб в дом, инородцы брали его, но не могли оплатить долга; когда перестали отпускать хлеб, они начали вымирать. Казенные хлебные магазины создали наживу для вахтеров, обогащавшихся продажей хлеба инородцам по произвольной цене, та же продажа в руках торговцев приносила не меньшие злоупотребления. В том и другом случае результаты явились плачевные. Бедность сидячих чукчей и инородцев сравнительно с кочевыми оленеводами свидетельствуется Нейманом, американцем Кенаном и доктором Шперком. (Топографо-патологические очерки Восточной Сибири). Многие тунгузы, остяки, чукчи после истребления оленя перешли к рыболовству и сделались оседлыми рыболовами. Положение сидячего — признак полной нищеты и бедности, положение это презирается. Иные от скотоводства переходят назад к звероловству. Таким образом, у инородцев является регресс в жизни и развитии, как следствие обеднения, — факт, указанный уже Тейлором (см. Доисторический быт человека и начало цивилизации, стр. 246). В киргизской степи люди, потерявшие скот, также делаются оседлыми, но это не признак культурного развития, это последняя степень бедности. Резче всего бросается в глаза тот факт, что снабжение хлебом и казенным порохом инородцев не только не подняло их быта, но, создав новые привычки, в конце сделало их положение безысходным[51].
