Его идея была внушена ему бурятскими обычаями: у бурятского народа, особенно в тех местностях, где старая шаманская религия еще не заменилась буддизмом, существуют народные праздники с военными играми и состязанием для молодежи. Борцы играют здесь не последнюю роль. Жуанов принадлежал к семье, в которой не переводились борцы; все правила единоборства знал он в совершенстве; ему было известно также, что победа достается не всегда самому сильному, а очень часто более искусному. Он и задумал передать свое знание этого искусства своим землякам. Сперва буряты старались держать эту затею в секрете от русских. Во время рекреаций буряты поодиночке пробирались в самый отдаленный закоулок двора, за склады дров, и там Жуанов обучал их приемам борьбы. По бурятскому обычаю, борьба происходила между полуголыми борцами. Для Дорджи, немного изнеженного и во время занятий с Аюши отвыкшего от игр на открытом воздухе, все это было очень не по вкусу, но он должен был уступить, так как Жуанов придавал очень большое значение своей выдумке.
Действительно, Дорджи, сначала слабый и неловкий, неуклонно следуя правилам борьбы, стал одерживать иногда победы и понемногу полюбил это удовольствие. Беспрестанно упражняясь в борьбе, буряты действительно достигли большой ловкости и сноровки и скоро смело вызывали на бой русских мальчиков. Сначала русские школьники смеялись над бурятскими борцами. Смех главным образом вызывался тем, что буряты, несмотря на холод, раздевались для борьбы, но скоро они поняли, что, кроме смешной стороны, в этой бурятской затее была и полезная сторона. Они старались учиться у бурят, хотя Жуанов и держал в секрете свои приемы. Пришлось только наблюдать бурятские хитрости во время самой борьбы. Это соревнование очень оживило школьную жизнь, а для Дорджи оказалось полезно главным образом тем, что укрепило его нервы: теперь он уже не проводил целые часы, изнывая в разных печальных размышлениях об обидах и несчастиях, будто бы с ним происходящих. Прилежный, наблюдательный и способный от природы, он скоро выучился русскому языку, что позволило ему принимать участие во всех уроках, и скоро он стал в классах одним из первых учеников.
Его честолюбивые мечты возобновились, но теперь они сделались уже серьезнее; он стал явнее понимать вещи. Русская жизнь заинтересовала его; он полюбил чтение. К сожалению, книг было мало, но это заставляло его больше ценить те, какие ему удавалось доставать.
Дальнейшая жизнь Дорджи в школе стала походить на жизнь всякого другого школьника, и рассказывать о ней более нечего.
Окончив школу, он продолжал ученье в гимназии, а затем окончил курс университета. Вкусы влекли Дорджи к ученой карьере, он стал печатать в ученых журналах свои труды, товарищи ожидали, что из него выйдет специалист, но Дорджи прежде всего захотел служить своему народу в области вопросов чисто практических. Состоя на службе в Восточной Сибири, он приносил громадную пользу своим землякам – бурятам, не знающим ни нашего языка, ни обычаев, ни законов.
Честность и искренность его убеждений никогда не составляли вопроса даже и для его врагов, далеко не малочисленных и всегда пополнявшихся из среды тех своекорыстных дельцов, которые так хорошо умеют греть руки бедствием ближнего. Нет сомнения, что, проживи Дорджи долее, деятельность его не прошла бы бесследно для народа, который он так любил.
В первой половине июня 1884 г. я с мужем была в Китае в горах Утайшань. По скатам гор в этой местности живет маленький зверек из породы бурундуков. Мальчики окрестных деревень ловят его и держат в клетках, как у нас кроликов или морских свинок. Если не ошибаюсь, зверки эти плодятся в неволе. Когда мы жили в Утайшане, китайцы принесли к нам одного такого зверка; мы затруднялись взять его, но окружающие нас люди уверяли, что он никаких хлопот нам не сделает и что он легко переносит неволю. Клетки не было; мы заменили ее ящиком с задвижной крышкой, а чтобы его обитателю не было душно, я прожгла в крышке с десяток дыр. Ящик наполнили доверху ватой, и в этой тюрьме кэлин (так звали зверка китайцы), по-видимому, чувствовал себя отлично.
Всякий раз, открывая крышку, мне казалось, что зверка уже нет тут, и, лишь осторожно разворачивая клочки ваты, я находила обыкновенно прежде всего его пушистый хвост, под которым он скрывался. Зверек спал, сидя на задних лапках, так что мордочки не было видно: она была прикрыта передними лапками и хвостом. Величиной наш кэлин, когда его принесли к нам, был с полевую мышь; потом несколько вырос. Он походил на бурундука – своей полосатой спинкой и общей окраской, на белку – своим пушистым хвостом, который он также часто держал над головой султаном, и на тушканчика – своей манерой сидеть на широко расставленных задних лапах, в то время как в передних держал какую-нибудь еду или умывался. Мордочка больше всего походила на мышиную; у него были защечные мешки, которые он набивал зерном, отчего под глазами у него делалась очень смешная опухоль.
