Царевич говорит, что он живет в большом довольстве, но только одно несчастье – каждую ночь жена запирает его в его спальне, а сама куда-то исчезает. Сын тархана берется разузнать, куда она исчезает. Вечером он надевает свою шапку и становится невидим. Жена царевича уходит в двери, и сын тархана уходит за нею. Она отправляется к сыну тэнгрия (небожителя); сын тархана следует за нею. Сын небожителя спрашивает ее: «Отчего сегодня с твоим приходом вместе я слышу дурной запах? Ты кого-то привела с собой?» Она говорит, что с нею никто не шел, что она шла одна. Сын небожителя говорит: «Не значит ли это, что нас с тобою ждет разлука? Иди теперь домой, а я завтра сам к тебе прийду. Только ты не разводи огня и не держи в доме кошки». После этого он стал передавать ей свой перстень, но никак не мог передать его; сын тархана старался перехватить перстень и вырвал его из рук сына небожителя.
Вернувшись в дом царевича, сын тархана научил своего товарища притвориться больным, сказать, будто он мерзнет, и заставить жену разложить огонь, а в руках держать кошку. Царевич исполнил наставление друга, притворился, будто он мерзнет, и потребовал, чтоб жена развела огонь. Она должна была послушаться его. Он взял в руки кошку и лежит. В это время сын небожителя слетает в их дом в виде пташки, видит кошку и огонь и начинает упрекать свою любовницу в измене. Царевич выпускает из рук кошку, кошка бросается на птицу и ловит ее; царевич выхватывает птицу из когтей кошки и бросает ее в огонь. Птица сгорает. Спустя некоторое время сын тархана уговаривает царевича устроить пир. Было приглашено множество гостей, князей и лам. В числе гостей является и сын тархана, приняв вид сына небожителя, и держит возле себя собаку. Жена царевича углядела на его руке перстень сына небожителя, подумала, что это он сам и есть, только собака приводила ее в смущение. Она думает, что тот, которого она любила и принимала за сына небожителя, в действительности был пастух. И сердце ее остыло к нему. После этого она стала любить царевича, и царевич сделался вполне счастлив.
«Вот это хорошо!» – сказал царь, который нес на своем загривке Ронгучжу – и Ронгучжу вернулся на дерево.
Монастырь Ачун-нанцзун лежит на правом берегу Желтой реки, выше города Гуйдун и в двух днях езды на юг от знаменитого ламаистского монастыря Гумбума. В Ачун-нанцзуне собственно два монастыря, стоящих так близко друг к другу, что они образуют одно селение. Один из них принадлежит ламам, т. е. последователям учения Цзонкавы; монахи другого монастыря называются санаспа. Вот свою поездку в этот-то монастырь я и хочу теперь рассказать читателю. Но прежде, чем начать рассказ о поездке, скажу несколько слов по поводу самого термина «санаспа».
В первый раз я увидел одного санаспа на площади китайского городка Сюн-хуа-тин, на правом берегу Желтой реки. Это был мужчина лет тридцати пяти, одетый в баранью шубу тангутского покроя, по обычаю, выпущенную мешком сзади выше пояса; шуба эта от обыкновенной тангутской отличалась только тем, что была покрыта красной материей. На голове у санаспа была навита такая длинная коса, что он казался в волосяной чалме. После во все время дороги до Сун-пана я не видал санаспа, по крайней мере, теперь не припомню такого случая, хотя они есть везде по этой дороге; но я о них часто слышал и узнал, между прочим, что они встречаются во всем Восточном Тибете от Гумбума до Лхасы.
Впервые имя «санаспа» Европа услышала, кажется, от Н. М. Пржевальского («Четвертое путешествие», стр. 346)[91]; но этот русский путешественник, однако, дал ему неверное определение, будучи введен в заблуждение своими переводчиками; он переводит слово санаспа русским «шаман», но санаспа вовсе не шаманы, а буддийские сектанты. И наш Сандан Джимба на вопрос: «Есть ли у тангутов шаманы?» всегда отвечал: «Есть. Они называются санаспа». Народ приписывает им некоторую власть над силами природы и искусство вызывать темные силы; поэтому и я сначала оставался при мнении, что санаспа – тангутские шаманы. Но во время дороги в Сун-пан наш спутник сань-чуаньский лама Серен познакомил меня немного с тем, что такое санаспа. Прежде всего меня удивило известие, что санаспа имеют свои хуралы и монастыри, в которых, впрочем, не живут.
