Изба бабки Вари, как раньше сказали бы, – у медпункта[42]. Небольшая. В лапу рубленная. Три окошка в проулок, три – во двор. Нехитрые наличники. Двускатная, как у зимовья, тесовая крыша. Во всем – крепкое, сибирское. Северное. Не пестрое, не узористое, но сотворенное с упором, необходимым для жизни на этой суровой земле – ни больше ни меньше. То есть – вполне себе аскетическое, что вообще присуще сибирякам, для кого высвобожденное от всего «второстепенного» время – не столько повод для передышки, сколько разгон для десятков других больших и малых дел. А их всегда невпроворот в таежном уголке, где лесистые сопки окрест, а простор только один – вот это небо да коридор большой северной реки, верхом уходящей едва ли не впритык к Байкалу, а низом – в ослепленную вечной мерзлотой Якутию и дальше, к Северному Ледовитому океану.
И хотя, как известно, руки в деревне – вес, а слова – пустота, иногда и Слово здесь начинает звучать полновесней, не так, кажется, как в других краях огромной России. И вдруг оно, это Слово, выворачивается доселе неведомой изнанкой с некой бытийной первопричиной во главе, лежащей в основании, как медяк в углу нижнего венца старинных русских изб. Вероятно, это случается тогда, когда Слово воспринимается как единственно доступный и удобный в обращении материал, замены которому нет в природе[43]. В такие мгновения жизни если идут с каким-то разговором, то и разговор, и повод к нему именно что «важны», «первопричинны» сами по себе; иначе говоря – такие, ради которых и самому не совестно средь бела дня загреметь кулаком в ворота, и хозяина стронуть, занять, оторвать от работы не зазорно.
…Я пришел к бабке Варе, чтобы поговорить о ее покойном муже, участнике Великой Отечественной войны, известном на всю округу рыбаке и охотнике, которого в Подымахине помнят не иначе как Русского Тунгуса. Призванный на фронт 20 августа 1941 года, ровно три года спустя, день в день, рядовой 563-го стрелкового полка Дмитрий Константинович Корзенников решением врачебной комиссии был уволен в запас. Первый бой принял под Старой Руссой. На фронте был снайпером. Сражался под Сталинградом и в Крыму, форсировал Сиваш и Днепр. При форсировании Днепра и получил то самое тяжелое ранение, после которого его сначала госпитализировали, а затем комиссовали. Награжден медалями «За оборону Сталинграда», «За отвагу», «За победу над Германией», орденом Отечественной войны I степени…
Но не столько об этом наш разговор с бабкой Варей в один из жарких летних дней 2015 года, когда трещат в траве кузнечики, пахнет землей и листьями черемухи, а в речной яме, где пристает путейский катер, с визгом купаются деревенские ребятишки, сигая в Лену с врытой в берег широкой доски-нырялки.
– Димитрий же дед-то у меня? Да я щас все перепутала, забыла, с кем и жила! – прислонив посох у двери, смеется бабка Варя и легко, едва входим в прохладную избу и садимся, начинает свой рассказ. – Родился Димитрий 25 октября 1922 года в Ма́рковой[44]. У отца Димитрия первая жена умерла. А потом он женился, елки, вторично, взял каку-то бабу. А она моложе была. Митрий у них родился. Два годика исполнилось – она бросила его и уехала на пароходе в Бодайбо! Приезжал потом брат этой Зои, с головой у него не в порядке. Я говорю: «Вы почему его не ростили? А сейчас родню находите?!» Ну он собрался и уехал. Вот таки дела…
– А как дядя Митя в Подымахине оказался?
– Дак вот подожди. Тунгусы́ выезжали с Бе́лой[45] – семьдесят кило́метров надо ехать. Там у них постройки были, дома́. Там, в обшем, Бобло́кин жил и Вариво́н[46], два брата. Потом сестра жила. Потом… как же того-то звали? Дед с бабкой, тоже родня. У них там четыре дома было. Тунгусы́, в обшем. Продукты вывозили, продавали. Оне его, Димитрия-то, увезли на Белую. Отец отдал. Дед, отец-то Димитрия, – оне с братом пили так здорово! А у него от первой жены Катя была, дочка. Но Катя говорит: «Мне работать надо!» И вот этот Варивон, Боблокина-то брат, у них с Аграфеной детей не было, – и оне его, Димитрия, забрали. Но оне его хорошо вырастили! Он не обижался! На То́кму[47] возили его учиться…
– А сколько классов он закончил?
– А вот это я не знаю. Ну, может, класса три. Я не спрашивала никогда. Учился да учился…
– Как дядя Митя рос среди тунгусов?
– Занимался рыбалкой, охотой. По Ку́те[48] плавали. Там много зимовий стояло. А вот всё когда на охоту ходили, Варивон его учил. Вот уйдет, спрячется, а Димитрий на дороге[49] бегат, орет. Кричит его. Один раз, говорит, на дороге. Бегал-бегал, кричал-кричал, сел и давай плакать! А вот с Боблокиным ходили – тот всегда расскажет, покажет. Нравилось с Боблокиным ходить по́ лесу.
