Язула прекрасна, жива и хороша. Ни одного пустого дома во всей деревне (обычно принято говорить о темных и мертвых глазницах окон, когда речь идет о современной российской деревне). Живая, бодрая деревня – вот уж что действительно кажется экзотикой человеку из средней полосы России. Покосы вычищены, на ровных выкошенных полянах ни одной веточки – все подобрано и сложено в кучи. За эти покосы, как и положено в живой настоящей деревне, идет грызня, покосы делят, дарят, передают по наследству, каждый смотрит, чтобы сосед не нарушил границу. В Рязанской области, где находится наша дача, мы встречаем коров только на пакетах с молоком, когда заходим в сельский магазин, а здесь, в Язуле, мы видим коров, овец, коз, коней. Мы слышим голос и обоняем живой запах скотины. В школе сделали ремонт (неоправданно дорогой, но как без этого), и мальчик звонит в колокольчик, объявляя перемены и уроки. Ну и наконец – свадьба с танцами в переполненном здании клуба.
Танцами и закончилось наше пребывание в Язуле. Наутро Рустам отвозит нас в Улаган, где уже ждет Миша на своей маршрутке. Шесть часов – и Горно-Алтайск. А на следующий день – Новосибирск.
В Сибирь я отправился по стопам предков, но не знал этого. Много позже, в начале девяностых, эту семейную тайну открыл мне умерший дядька. Да и тайна-то была тайной скорее по недоразумению.
Но, повторяю, в конце семидесятых я не ведал ничего об этом и на всех парусах мчался в Сибирь. И это была моя первая Сибирь.
В школьные годы пришла мечта о море и тайге. После восьмого класса собирался уехать в Лиепаю и поступить там в мореходку, но что-то удержало. А мой товарищ поехал и поступил, стал мотористом. Завидовал я ему. Но пришел и мой черед. Выпускной школьный вечер позади, сборы, и вот мы с Генкой Тереховым, напарником по походам в клубе «Гамаюн», едем на поезде – на Байкал. Да, в конце концов, на Байкале сошелся клином белый свет. Это и море, там и тайга. Что может быть лучше? Трое суток стучал поезд по стране СССР. Истомленные, мы наконец узрели Море. Синие волны катили на берег. Далеко хрупко проступала изломанная черта гор. Кричали чайки.
Дожидаясь отправки парохода «Комсомолец», кашеварили у палатки прямо неподалеку от порта, под горой. К нам прибился
И тут к нам подошли
– Это вы, мальцы, зря ножики разбрасываете, лучше, когда они спрятаны.
А его товарищ углядел желто-синюю пачку московского индийского чая со слоном и восхищенно цокнул. Тут же они предложили нам обмен: пачку плиточного чая на нашу. Нам плиточный чай был в диковинку, и мы легко согласились. А поселенцы тут же извлекли закопченную консервную банку и миниатюрные, чуть ли не антикварные чашечки. Банкой длинный зачерпнул из ручья, бегущего в Байкал, водрузил ее на огонек, а потом полпачки высыпал в кипяток, поварил немного и разлил чифирь по наперсткам. Предложил и нам. Павел тут же согласился. Я сразу наотрез отказался. А Генка раздумывал, и поселенец со стальным ежиком волос напирал:
– Генка, давай, не жмись, дерни, оно
И Генка дернул.
– Ну, ну? А? Ха-ха!.. – смеясь, вопрошал поселенец с покрасневшим носом и расширенными зрачками. – Мотор, мотор бабахает, а?
Второй смеялся, тряся грязными волосами. А первый все говорил, говорил. Рассказывал о буряточках, о штормах, о каких-то драках, о Брежневе, который возвращался после встречи с Картером во Владивостоке по железной дороге и вышел в Иркутске на перрон. А народ ему кричит: где масло, где колбаса, Леонид Ильич?! А тот в трико своем и олимпийке синей сделал так ручкой: бу-у-удет вам масло, бу-у-удет вам кол-ба-са-а!.. Поведал этот бывалый каторжник и трагическую историю медведя, которого носило по весеннему Байкалу на льдине, а потом прибило к берегу, да тут как раз шла бригада железнодорожников с кирками, кувалдами, ломами – они мишку и забили безжалостно. Рассказывалось это тоже без тени сожаления.
Поселенцы ушли, и Павлуха, мрачнея, сказал:
