Урядник онемел, опустил руки, стоит сам не свой. Староста струхнул и того боле. Заурчало у него в брюхе сильнее ветра. Скидывает порты прямо на ветру: "Извиняйте, мужики, приперло, как ее это самое". А мужики на него: "Пусть тебя наизнанку вывернет, убивец ты разнесчастный!" Тимка отковылял еще чуть подале, толк костылек в сугробчик, а там — валенок. Ну уж тут и каждому картина яснее некуда: барышня, видать, хотела убежать по тракту, а волки будто стерегли ее, разорвали на части, раскидали косточки и одежку по всей поляне. Где их теперь найдешь? По весне разве вытают. Тут мужики в такую ярость пришли — страхи страшенные. Я думал: конец и уряднику и старосте. "Ищите, — кричат, — понятых себе на том свете, а мы вам не служаки!" И айда кто куда, по домам.
Я тоже лопату на плечо. Тимка догоняет меня, а плечи у него от смеха ходуном ходят. Хвалит меня изо всех сил: "Молодец, Петька! С тобой не пропадешь!"
Ведь я это, барышня, придумал!
Катя слушала Петьку Скобелкина, высунувшись чуть ли не до пояса. Она живо представила все, что происходило в раннее утро этого вьюжного дня. Лицо ее, вначале встревоженное, строгое, повеселело, и она залилась звонким смехом.
— Ты, Петя, просто прелесть! Так им и надо! Мы им еще не то придумаем!
— Шутник ты, сынок, — не скрывая усмешки, сказала Степанида Семеновна. — Одурачил их хорошо.
Того заслужили. А только придут они в себя и станут еще злее. Не думай, что взял верх над ними навсегда.
Трезвый голос старухи несколько остепенил и Петьку и Катю, которые в эту минуту забыли и думать об опасности.
— Не стращай, Мамика! Вот я еще поднатужусь и такое придумаю, что земля закачается! — похвалился Петька, и в голосе его не чувствовалось никаких сомнений в своей силе.
— Петь, а вьюга не утихает? — спросила Катя, про себя подумав: "Уходить мне скорее из Лукьяновки надо. Старуха не зря предупреждает".
— Ни капельки, барышня! Наш дед Андронхговорит, что еще два дня буран не уймется — по костям чует.
— Ну ты там, сынок, не зевай. В случае чего: стукпостук нам в окошко, сказала старуха, видя, что Петька вскочил и нахлобучил до бровей шапку.
— Само собой, Мамика! Я сроду никого не подводил!
В сумерках опять пришла Анисьюшка, забрала ведро, отправилась доить коров. Едва она, справив свои дела, удалилась к себе домой, послышался топоток на крыльце, и порог переступил Лукьянов.
— Здравствуй, Степанида Семеновна, здравствуй, Катя! — сказал он, окинув избу быстрым взглядом.
Старуха сидела у стола, вязала. Поднялась навстречу Лукьянову, приветливо поздоровалась. Катя узнала голос Машиного отца, отдернула занавеску полатей.
— Ой, вон кто! Здравствуйте, Степан Димитрич!
— Недолго Петькина хитрость спасала тебя, Катя, — заговорил торопливо Лукьянов. — Раскусили лиходеи обман. Опять по избам пойдут с двух концов села. Не верит эта Затунайская, чтобы ушла ты, Катя, в такую погоду. Велит отыскать живую ли, мертвую ли…
— Как же быть, Степан Димитриевич? Уж очень не хочется снова попадать к ним в каталажку, — вздохнула Катя.
— Потому и зашел. Придется в ночь уйти в тайгу.
Хоть идти по такой пурге будет лихо, а выбора другого нету. Иначе схватят они тебя.
— А куда ты ее, Степан, поведешь? Не на выселок?
— Нет, тетка Степанида. Выселок они тоже не обойдут. У Окентия Свободного хочу ее спрятать. Дня на два, на три. А дальше видно будет.
— Место хорошее, только путь-то туда шибко тяжелый.
— За ночь пробьемся, Степанида Семеновна.
— А у тебя-то были, нет ли?
— Все углы обнюхали.
— Обыск делали? — беспокоясь за лихачевские бумаги, спросила Катя.
— Заглянули в подполье, в амбар, баню осмотрели.
Схватился я с ними. На ножах расстались.
— Давно такого, Степан, не было. Пожалуй, с той поры, как из этапа семеро бежали. Помнишь, нет ли?
— Как же, помню! Вместе с тобой, тетка Степанида, подмогли им тогда. Кажись, в погребе они у тебя день просидели? К Окентию же Свободному я тогда их увел…
Ну, будь готова, Катя, к вечеру попозднее. На лыжах хаживала?
— Немножко, случалось. С родителями в финскую деревню на каникулы ездила, каталась с гор…
— Ну ладно. Жди.
Лукьянов ушел. Старуха отложила вязанье и припялась готовить ужин. В избе совсем стемнело. Если бы не полоски света, падающие в дырочки дверцы железной печки, то и углы можно спутать — где какой.
Но старуха передвигалась по избе ловко, и Катя не успевала следить за ней. Вот она загремела заслонкой у чела большой печи, а через минуту, как будто перелетев избу от стены к стене, застучала уже посудой у стола.
— Спустись, дочка, ужинать. Поешь получше, дорога у тебя длинная, пригласила старуха. — Тут я сальца кусочек сберегла, да есть картошка, печенная в золе.
Катя спустилась с полатей, ощупью нашла стол, села на лавку.
— А кто этот человек — Окентий, Степанида Семеновна?
Старуха помедлила с ответом. Видимо, не так прост был этот Окентий Свободный, чтобы сказать о нем чтото существенное двумя-тремя словами.
— Не поймешь его сразу, кто он. Не то вероотступник, богохул, не то блаженный чудак. Поглядишь сама, — уклонилась от прямого ответа старуха.
