До Ядьвы ехали часов пять. Дарью Гавриловну сняли с седла чуть не полумертвую. Она едва держалась на ногах, и Люстиг должен был водить ее под руку, как опоенную лошадь. Остановку сделали на красивой лужайке, на берегу речки Ядьвы, где кончалась просека. Парфен устроил сейчас же громадный костер и повесил над ним походный медный чайник, чтобы согреть воды для чая.
– А ведь недурно, господа!.. – восхищался Костылев. – И если подумать, что всего через несколько лет эта пустыня оживится… Появятся заводы, фабрики, мельницы, бумажные заводы, хлебопашество – и все это только благодаря новой дороге!.. Вырастут починки, деревушки, целые села… Не правда ли?.. Я верю в наш север, который до сих пор совершенно пропадал. Прибавьте к этому, что здесь найдут каменный уголь, медные руды, золото, нефть…
Все ничего не имели против будущего оживления настоящей пустыни, и только Фомин прибавил:
– Вы забыли, Григорий Семеныч, алмазные копи, клюквенный морс, маринованные грибы, трюфели, шелковичных червей и женьшень…
Все позавтракали с удивительным аппетитом, и каждому казалось, что он никогда еще не ел так вкусно. Одна Дарья Гавриловна молчала: ей трудно было сидеть, и каждое движение вызывало гримасу. Фомин и Костылев посматривали на нее с затаенным злорадством: «Э, пусть второй раз не лезет, куда не следует!»
– Господа, здесь, конечно, хорошо, а мы не должны забывать, что к вечеру должны быть на Кибасе, чтобы не заночевать в лесу… – предупреждал Костылев. – Правда, остается всего верст пятнадцать…
Он намеренно убавил целых пять верст, чтобы поддержать настроение. Впрочем, мужчины, когда выпили водки за процветание окружавшей их пустыни, ободрились и готовы были идти хоть к Северному полюсу. Дарья Гавриловна тоже выпила большую рюмку мадеры и получила способность слушать любезности сидевшего рядом с нею Люстига.
– Ну, господа, пора… – заявил Костылев, глядя на часы. – Парфен, смотри, не ошибись дорогой!..
– Эх, барин, неладно вы сказали… – ворчал «вож». – Слава богу, не впервой! А только вы под руку говорите…
Его беспокоило главным образом то, что в артели замешалась баба. «Уж это, известно, не к добру… И черт ее понес, подумаешь. Не бабьего это ума дело. Вон и Карл Карлыч увяз с ней, как косач на току…»
Дарья Гавриловна соображала про себя, что хотя пешком и будет идти трудненько, но все-таки лучше, чем ехать верхом по-мужски, да и отдохнуть можно.
– Теперь мы пойдем уже настоящим девственным лесом, – объяснил Костылев с апломбом хозяина, – Прошу, господа, обратить внимание… Я тоже в первый раз здесь летом, а линию проходили зимой. Будемте в некотором роде пионерами цивилизации, Дарья Гавриловна… Не правда ли?
Председательский кучер отправился домой. Лошади бежали к родному стойлу без поводьев, с деловым видом.
Рекомендованный Костылевым девственный лес с первых шагов оправдал свое название. Сначала шли по какой-то тропе, которая потом, как в сказке, вдруг исчезла. Деревья поднимались все выше и точно сознательно загораживали заволочским пионерам дорогу. Хуже всего были лежавшие в разных направлениях, давно поваленные бурей или упавшие от собственной старости громадные деревья. Они поросли зеленым мохом и лишайниками, и приходилось через них перелезать с большим трудом. Этот бурелом и валежник отравлял буквально каждый шаг вперед. Особенно доставалось Дарье Гавриловне, которой благодаря коротким ногам приходилось перелезать через каждую колодину по-ребячьи.
– Д-да-а… – повторял доктор, наблюдая смешно карабкавшуюся по колоднику жену. – Получается история с географией.
В довершение всего попали в моховое болото. Ноги вязли по щиколотку.
– Парфен, да ты куда нас завел, негодяй?! – ругался Люстиг, уставший помогать Дарье Гавриловне в ее акробатических упражнениях.
Парфен остановился, почесал в затылке и только покрутил головой. Зимой тут никакого болота не было.
– Известно, Карла Карлыч, лес… ну, лес и есть…
– А болото откуда?
– Зимой-то его не было, значит, этого самого болота…
– Дурак!..
Сделали передышку. Костылев, как всегда, чувствовал себя превосходно и восхищался даже болотом. Он не желал замечать, что члены экспедиции начинают на него коситься. Его сейчас больше всего занимала точно из-под земли выскочившая собака, настоящая промысловая лайка. Дарья Гавриловна сочла нужным по-дамски испугаться.
– А может быть, это волк?.. А вдруг она бешеная и укусит меня?..
– Што вы, барышня, зачем бешеная, – объяснил Парфен. – Просто глупый пес… Лыской звать… И какой хитрый живот: я-то не хотел ее брать с собой, так она огородами бежала, а потом, значит, стороной за нами гналась. На стану и не подошла к нам, потому, мол, отправят вместе с конями домой…
– Да, миленькое путешествие… – ворчал Фомин.
– А мы скоро придем в эту деревню?.. – по-детски спрашивала Дарья Гавриловна. – У меня уж ноги промокли… Вы, Карл Карлыч, нарочно подсунули мне какие-то дырявые сапоги, чтобы у меня сделался насморк.
