– А я забыл… Парфен говорит, что больше ста…
– У тебя родные кто-нибудь есть?
– Все подох… Много было, а хлеба было мало… зверя мало, птицы мало…
«Старый шайтан» совершенно не к месту засмеялся, точно вспомнил какой-нибудь веселый анекдот. Он говорил ломаным русским языком, но его можно было понять.
– Совершенно дикарь… – брезгливо заметил Люстиг, пожимая плечами.
– А разве тебе их не жаль, покойных родственников? – продолжала экзаменовать Дарья Гавриловна. – Ведь не чужие были…
Слово «жаль» оказалось совсем непонятным старику, как ни старались его объяснить.
– Подох… околел… – бормотал он, продолжая улыбаться. – И ты околеешь…
– А давно это было, когда подохла твоя родня?
– Ух, давно!.. Водка был дорогой тогда…
У «старого шайтана» была своя хронология: он считал по цене на водку, то есть когда был откуп и когда появился акциз. Всем это казалось очень забавным, и все чувствовали себя весело. Парфен сварил в чайнике уху, но не было хлеба и соли. Дарья Гавриловна захватила с собой только несколько пирожных и фунт карамелек.
– А что же, это будет очень оригинально, – заявил Люстиг. – Кажется, еще никто не ел уху с карамельками и пирожным.
– Сахар заменяет до известной степени соль, – прибавил доктор.
Уху съели и без соли, а затем съели зажаренную в золе тетерьку, причем как-то забыли, что «вож» Парфен и «старый шайтан» тоже хотят есть. Костылев почти все время молчал. Ему не нравился тон, каким разговаривали со стариком-вогулом цивилизованные люди. Потом зачем Дарья Гавриловна угощает старика водкой?
– Шайтан, а ты бывал в городе?
– Очень бывал… три раза бывал… Острог сидел…
– За что же тебя в острог садили?
– А не знаю… Бумагу требовал начальник, у шайтана бумага нет…
– За бесписьменность судился, – объяснил Парфен. – Значит, начальство паспорта требовало…
– Нехорошо в остроге, шайтан?
– Зачем нехорошо? Два раза в день кормили… Ух, хорошо!.. Потом шайтана на суде судили… лишили всех прав состояния…
– А какие у тебя права?
– Не знаю… начальство знает…
– Ну, как же ты теперь без всяких-то прав живешь?
– Ничего, живу…
Все хохотали. Что может быть, в самом деле, смешнее дикаря, лишенного каких-то мифических прав? Смеялся вместе с другими и «старый шайтан». У него было единственное право – умирать с голоду, – и этого священного права не могла его лишить даже самая сердитая власть.
– У нас сегодня этнографическая ночь, – заметил доктор, любивший научные определения. – Не правда ли, Григорий Семеныч? Что вы все время молчите?
– Да так… не говорится. Да и спать пора, господа. Завтра рано придется встать. Предупреждаю…
Был уже девятый час, и все охотно согласились с этой счастливой мыслью. Парфен очень искусно устроил «девственное ложе» для Дарьи Гавриловны. Он надрал моху, наломал мягких пихтовых веток и даже пожертвовал собственный зипун.
– Настоящая перина будет, барышня…
– Я боюсь одна спать, господа, – предупредила Дарья Гавриловна. – Пожалуйста, не бросайте меня на произвол судьбы, как давеча… Это будет некорректно с вашей стороны.
Кругом ели устроилось настоящее становище. Каждый устроился, как хотел. У огня оставались Костылев и «старый шайтан». Старик сильно захмелел, крутил время от времени своей головой и продолжал улыбаться.
– Зачем ты водку пьешь, шайтан? – спрашивал Костылев, раскуривая папироску.
– Ух, люблю!.. Шибко люблю!
– Потом будешь хворать… голова заболит…
– У меня не болит…
Молчание. Тихо-тихо кругом, точно в пустой церкви. Изредка эта тишина нарушалась только теми неясными звуками, которые по ночам слышатся в лесу и происхождение которых трудно объяснить. Осторожно ли крадется хищный зверь, шарахнулась ли шальная ночная птица, стучит ли собственная кровь в ушах – ничего не разберешь. Вековой лес стоит темной загадкой, в нем чувствуется что-то недосказанное, какая-то затаенная дума… Фантазия невольно разыгрывается, но – увы! – у цивилизованного человека она, как ощипанная птица, бессильна подняться с земли. Костылев с завистью смотрел на дикаря-вогула, для которого лес был живым существом и говорил с ним тысячью голосов. Да, тут было все живое, и незримо витали в воздухе добрые и злые духи. В каждом шорохе слышался их таинственный шепот, предупреждающий, повелительный, вещий.
– Почему ты остался здесь? – спрашивал Костылев начинавшего дремать «шайтана». – Ведь другие вогулы давно переселились за Урал, на Лозьву… Ты помнишь, как они уходили отсюда?
– Шибко помню… Там лучше – вот и ушли.
– А ты почему не пошел с ними?
– Мне нельзя… Они – простые вогулы, а я – князь.
– Ты князь?..
– Шибко князь… князь Кивакта… Меня русские шайтаном зовут, а я – князь. Когда начальник меня драл, я и ему не сказал, что я – князь Кивакта… Шибко драл, а мне смешно… Мне нужно его было драть, а я молчал. И в остроге молчал… Вот я и остался здесь. Все мое здесь, каждое дерево…
– Это казенная дача…
– Я не отдавал ее никому… Я ее берегу… каждое дерево берегу…
– А вот я проведу дорогу, и поселятся в твоем лесу русские?
– Пусть селятся, а все-таки все место мое… Я не могу его отдать никому.
– А когда ты умрешь, тогда что будет?
