Плетенка до прииска Говорливого тащилась уже часа три, и Степан Никитич даже пожалел, что поехал в такую даль за семь верст киселя хлебать.
Когда вдали показалась приисковая стройка, сидевший на козлах мужик остановил самовольно лошадей.
– Ну, Степан Никитич, спасибо тебе, что подвез, да и от погони укрыл…
Степан Никитич ничего не понимал и молча смотрел, как мужик спустился с облучка, поправил свою котомку и снял шапку.
– Спасибо, говорю, – продолжал мужик. – А встретишь Ивана Павлыча, так скажи, что, мол, Арсютка, тебе поклонник прислал…
– Что-о?.. Да ты…
– Я и есть самый Арсютка… Аль не узнал, Степан Никитич?.. Ну, а теперь прощай…
Арсютка повернулся, перепрыгнул дорожную канаву и быстро зашагал к ближайшему леску. Степан Никитич выскочил из экипажа и неистово закричал:
– Держи его, разбойника!!. Арсютка, стой!!. Кучер, держи его!..
– Да, ступай-ка сам и подержи его, – спокойно ответил кучер, почесывая в затылке. – Он тебе покажет…
– Караул!!. Батюшки, держите!.. – орал Степан Никитич, бегая около экипажа. – Арсютка, стой!..
Когда Арсютка скрылся в лесу, Степан Никитич накинулся на кучера.
– Ты… ты ведь его узнал?.. А?..
– Конечно, узнал…
– Так что же ты все время молчал, негодяй… а?
– У меня не две головы… Рядом сидели, – ну, как пырнет ножом в бок. Ты его сам посадил, Степан Никитич, твой и ответ…
– Я?! Ах, ты… Да я… я…
На Говорливый прииск Степан Никитич приехал в страшном волнении. Как на грех, Иван Павлыч сидел в приисковой конторе и пил чай. Все страшно переполошились, когда Степан Никитич рассказал о случившемся, кроме Ивана Павлыча, который довольно ядовито заметил:
– У страха глаза велики, Степан Никитич… Тебе просто поблазнило от древности твоих лет.
– Мне?!. А кучер?
– А твой кучер – просто дурак… Если он будет болтать глупости, так я его велю выдрать.
Это приключение сильно подействовало на Степана Никитича. Старик как-то сразу опустился, начал всего бояться, прислушивался по ночам к малейшему шороху и по секрету всем сообщал:
– Это был оборотень… Он по душу мою приходил… Да…
Вообще человек рехнулся.
Через полгода Иван Павлыч поймал Арсютку, устроив облаву в лесу. Степан Никитич был вызван в качестве свидетеля, но не признал в Арсютке того мужика, которого вез на козлах.
– Да ты погляди на меня-то хорошенько, Степан Никитич, – дерзко говорил Арсютка. – Еще тогда меня табачком угощал…
– Нет, ты – оборотень… – повторял Степан Никитич.
Старуха Марья Андреевна почти целый день проводила у окна. Ей было уже за восемьдесят, и она плохо слышала, хотя горничные и уверяли противное – что не нужно, так старая ведьма, не бойсь, услышит.
– Давно черти с огнем на том свете ищут, – уверяла горничная Даша, очень бойкая и задорная особа. – В чужой век живет, старая карга.
Старуха смотрела на Дашу своими мутными глазами, качала головой и отвечала:
– Ужо вот тебя на том свете черти-то припекать будут…
Когда старуха сердилась, лицо у нее делалось страшным: глаза как-то останавливались, нижняя челюсть отвисала, из-под платка на голове выбивались космы начинавших желтеть седых волос. Сейчас трудно было сказать, была она когда-нибудь красива или безобразна, только крючковатый нос и выдававшийся вперед подбородок говорили о резких, типичных чертах.
Итак, Марья Андреевна сидела у окна и смотрела на улицу. Трудно было бы сказать, о чем она думала и в состоянии ли она вообще о чем-нибудь думать. Впрочем, этим никто не интересовался. Поднималась она раньше всех в доме и этим досаждала прислуге. Потом шла к заутрене – досаждала дворнику; потом приходила из церкви прямо к чаю и досаждала решительно всем, потому что всякому до себя, а эта старуха только мешается. Одним словом, в богатом доме ей не было места, и она это чувствовала. Чуть кто подойдет – она сейчас поднимется и перейдет на другое место.
– Бабушка, да что ты все толчешься! – ворчали на нее. – Даже в глазах рябит…
Если старуха засиживалась на одном месте, когда на нее находило забытье, это еще больше возмущало всех.
– Помилуйте, что она торчит на одном месте, как кукла! Смотреть тошно…
Когда старуха замечала это общее недовольство, у нее делалось испуганное лицо, и она старалась куда-нибудь спрятаться, что было нелегко, так как семья была большая и все комнаты были разобраны. Нигде не было места Марье Андреевне, и она слонялась по дому, как тень.
Прислуга устраивала ведьме всевозможные каверзы, а когда та жаловалась дочери Елене Федоровне, настоящей хозяйке, то получала один и тот же ответ:
– Какая вы, маменька, странная… Отчего же прислуга делает неприятности только вам одной?.. Вы просто выжили из ума и со всеми ссоритесь… Ведь этак вы всех из дому выживете. Просто согрешила я с вами…
– Вот умру, тогда никому мешать не буду, – ворчала старуха. – Вы все хороши…
