И Семену делать нечего, как у того в прислужниках быть: тазик схватил, на каменку плесканул и ну Варвару веником понужать, охаживать без всякой жалости. Она, бедная, кричит, мается, норовит Фалеса с себя сбросить, скинуть, с полка слезть, да не может, уж больно крепко тот держится у нее на загривке.
Вдруг кричать она перестала, зашипела, глаза вытаращила, выпучила, а изо рта у нее… змеиное жало показалось, высунулось, на Семку нацелилось. Он и отпрянул в сторону, веничком прикрылся. Она тогда к Фалесу повернулась, поворотилась и его кусать стала. А тому хоть бы хны, словно и не чует укусов ее. На Семку глянул, кричит:
– Чего испужался, отшатнулся? Ну-ка, парень большой, не будь лапшой, хлещи веником, пока эта гадина из нее наружу не вылезет, жару не вытерпит. Давай помогай, а то одного она меня одолеет!
Некуда Семену деваться. Тут дело такое: кто кого сломит, тот того и топчет. Кинулся к Фалесу на подмогу, сует под жало змеиное веник бузиновый, сам шипит, себя подзадоривает, как Георгий Победоносец с гадиной сражается, из девки нечисть выгоняет.
– Не запарим Варварушку до смерти? Сам едва держусь, с ног валюсь, воздуху мало, – спрашивает.
– Ничто, стерпит, а жить захочет – выживет. Другого ходу-выходу у нее нету. Поддай-кось еще!
Только Семен отвернулся к каменке, как стон по баньке пошел, потолок заходил, двери вышибло, огнем полыхнуло, как молния вдарила, а потом стемнелось и тишина… Запалил он фонарь быстрехонько, кинулся к Вареньке, а ее и нет вовсе на полке. Заместо нее лежит змеюка здоровущая, в кольцо свернувшись, и шипит по-страшному. Схватил Семен, не помня себя, кочергу кованую, тяжелющую и саданул со всей силищи по башке твари-гадине. Да так ударил, что полок проломил, кочерга в пол уперлась. Разможжил змеюке голову, оторвал напрочь и сам без сил упал, поплыло все в глазах, помутилось.
И не помнит, долго ли, нет ли лежал так, а глаза открыл, тихо кругом, лишь фонарь горит, потрескивает, все стекло закоптилось, почернело. Поднялся на ноги, сполоснулся холодной водой, на улочку вышел. В небе звезды светятся, перемигиваются. Большая Медведица ковш наклонила, вниз свесила, а в нем Фалес Нудилович сидит, ножками побалтывает, помахивает, подрыгивает, ладошечкой лысую головку поглаживает.
Спрашивает его Семен:
– Как же мне дальше жить-быть? Нет у меня к бабам веры, не желаю и видеть их, никто мне не нужен, не требуется. Ответь мне, колбаса вареная, в рассолах моченная, чего же делать-поделать мне теперича? Может, в речке утопиться али руки на себя наложить?
Тут Фалес Нудилович расти начал прямо на глазах и столь велик сделался, что стал, как столб, одним концом в небо уперся, а другим до земли достал. Отвечает ему:
– Эх, Семен, Семен, не шуми, как клен у околицы, не трясись хвостом овечьим, друг сердечный. Дал я сегодня тебе силу большую-пребольшую, которой ни у кого не было. Научил, обучил тебя, как с девками строптивыми обращаться, управляться, обихаживать. Все ты теперича можешь с любой сладишь, справишься. Станут они за тобой табунами бегать, как кобылы за жеребцом. Всем люб, всем нужен сделаешься. Не бойся девок чернявеньких, не опасайся беляночек румяненьких, а бойся лишь девок маленьких, собой невидных, да на вид неказистых, а еще пуще бойся горбатеньких да хроменьких, что просить тебя станут их беду вывести-вылечить. От них тебе и погибель придет. Горбатенькая да хроменькая любого мужика изведет, всю силу отымет-натешится.
Сказал он эти слова и исчез, пропал, как и не было. Тучка на небе откуда ни возьмись набежала на Медведицу, закрыла ее.
Мотнул Семен головой, не поймет, то ли чудится ему, то ли въяве говорил с ним кто. Вдруг чувствует в себе силу огромную, кинулся в избу, распахнул дверь, а на пороге Варвара стоит, улыбается ему, руки тянет. Схватил ее, кинул на койку, навалился всем телом… Пошел по избе стон да крик, да койка скрип-скрип. Вот и любовь у них пошла до следующего утра.
На другой день выходит Семен на улочку, весь из себя довольнехонек, так и светится, сияет, как пятак медный. А в оконце Варвара глядит, лыбится. Думают деревенские, скоро свадьбу справят, сыграют, всем миром погуляют. Ан нет, не поехали в церкву, все так жили…
Только стали замечать, что начал Семка грустить, глаза от людей прятать, молчит все больше. А ближе к Покрову налетела буря вдруг на деревню нашу, крыши у многих посрывала, деревья повалила. И старики такой не упомнят. После того случая исчез Семка с деревни, и Варвара вместе с ним, видать, тоже ушла, никто их и не видел.
К весне уже возвращается он один, весь бородищей заросший, молчун-молчуном, никому и словечка не скажет, не обронит, всех сторонится, все сам по себе обходится. Пробовали приставать к нему, расспрашивать, выведывать, только зря. Отмолчится – и все на том. Как глухой стал, бредет себе по улице, как слепая курица. Ну и оставили его мужика в покое, боле не трогали.
